Что такое стагнация экономики: Тема «стагнация» — Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»


Долговременная стагнация в современном мире | Дробышевский

1. Идрисов Г., Мау В., Божечкова А. (2017). В поисках новой модели роста // Вопросы экономики. № 12. C. 5—23. [Idrisov G., Mau V., Bozhechkova A. (2017). Searchi ng for a new growth model. Voprosy Ekonomiki, No. 12, pp. 5—23. (In Russian).]

2. Капелюшников Р. И. (2015). Идея «вековой стагнации»: три версии (Препринт WP3/2015/02). М.: НИУ ВШЭ. [Kapelyushnikov R. I. (2015). The idea of secular stagnation: Three versions (Preprint WP3/2015/02). Moscow: HSE. (In Russian).]

3. Мау В. и др. (2017). Российская экономика в 2016 году. Тенденции и перспективы. Вып. 38. М.: Изд-во Ин-та Гайдара. [Mau V. et al. (2017). Russian economy in 2017: Trends and perspectives, Iss. 38. Moscow: Gaidar Institute Publ. (In Russian).]

4. Мау В. (2018). На исходе глобального кризиса: экономические задачи 2017—2019 гг. // Российская экономика в 2017 году. Тенденции и перспективы. Вып. 39. М.: Изд-во Ин-та Гайдара. С. 15—35. [Mau V. (2018). At the end of the global crisis: Economic tasks for 2017—2019. In: Russian economy in 2017: Trends and perspectives , Iss. 39. Moscow: Gaidar Institute Publ., pp. 15—35. (In Russian).]

5. Солоу Р. (ред.) (2017). Экономика для любознательных: о чем размышляют нобелевские лауреаты. М.: Изд-во Ин-та Гайдара. [Solow R. (ed.) (2017). Economics for the curious: Inside the minds of 12 Nobel laureates. Moscow: Gaidar Institute Publ. (In Russian).]

6. Aksoy Y., Basso H., Smith R. (2017). Medium-run implications of changing demographic structures for the macro-economy. National Institute Economic Review, Vol. 241, No. 1, pp. 58—64.

7. Acemoglu D. (2002). Directed technical change. Review of Economic Studies, Vol. 69, No. 4, pp. 781—809.

8. Acemoglu D., Restrepo P. (2017). Secular stagnation? The Effect of aging on Economic Growth in the age of automation. American Economic Rewiew, Vol. 107, No. 5, pp. 174—179.

9. Adler G., Duval R., Furceri D., Celik S., Koloskova K., Poplawski-Ribeiro (2017). Gone with the headwinds: Global productivity. IMF Staff Discussion Notes, No. 17/04.

10. Aghion P., Bergeaud A., Boppart T., Klenow P. J., Li H. (2017). Missing growth from creative destruction. NBER Working Paper, No. 24023.

11. Aghion P., Bechtold S., Cassar L., Herz H. (2014a). The Causal effects of competition on innovation: experimental evidence. NBER Working Paper, No. 19987.

12. Aghion P., Akcigit U., Howitt P. (2014b). What do we learn from schumpeterian growth theory? In: P. Aghion, S. Durlauf (eds.). Handbook of economic growth, Vol. 2B. Elsevier, pp. 515—563.

13. Ahearne A., Shinada N. (2005). Zombie firms and economic stagnation in Japan. International Economics and Economic Policy,Vol. 4, No. 2, pp. 363—381.

14. Atkeson A., Kehoe P. (1995). Industry evolution and transition: Measuring Investment in organizational capital. Research Department Staff Report, No. 201. Federal Reserve Bank of Minneapolis.

15. Bacchiocchi E., Borghi E. (2011). A Missale public investment under fiscal constraints. Fiscal studies, Vol. 32, No. 1, pp. 11—42.

16. Barro R., Lee J.W. (2013). A New data set of educational attainment in the world, 1950—2010. Journal of Development Economics, Vol. 104, pp. 184—198.

17. Bayoumi T. (2001). The morning after: explaining the slowdown in Japanese growth in the 1990s. Journal of International Economics, Vol. 53, No. 2, pp. 241—259.

18. Bernanke B. (2017). Some reflections on Japanese monetary policy. Paper presented at the Bank of Japan, May 24. https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2017/05/es_20170523_bernanke_boj_remarks.pdf

19. Bloom N., Jones C. I., Reenen J. van, Webb M. (2017). Are ideas getting harder to find? NBER Working Paper,No. 23782.

20. Brynjolfsson E., McAfee A. (2013). The second machine age: Work, progress, and prosperity in a time of brilliant technologies.New York: W. W. Norton.

21. Burnside C. (ed.). (2005). Fiscal sustainability in theory and practice: A handbook. Washington, DC: World Bank.

22. Bussolo M., Koettl J., Sinnott E. (2015). Golden aging: Prospects for healthy, active, and prosperous aging in Europe and Central Asia. Washi ngton, DC: World Bank.

23. Caballero R.J., Hoshi T., Kashyap A. (2008). Zombie lending and depressed restructuring in Japan. American Economic Review, Vol. 98, No. 5, pp. 1943—1977.

24. Chen P., Karabarbounis L., Neiman B. (2017). The Global rise of corporate saving. Journal of Monetary Economics, Vol. 89, pp. 1—19.

25. Cova P., Pagano P., Notarpietro A., Pisani M. (2017). Secular stagnation, R&D, public investment and monetary policy: a global-model perspective. Temi di discussione, No. 1156. Bank of Italy.

26. Eggertsson G. B., Lancastre M., Summers L. H. (2018). Aging, output per capita and secular stagnation. NBER Working Paper,No. 24902.

27. Eggertsson G. B., Mehrotra N. R. (2014). A model of secular stagnation. NBER Working Paper, No. 20574.

28. Eggertsson G.B., Mehrotra N.R. (2017). A Model of secular stagnation: theory and quantitative evaluation. NBER Working Paper, No. 23093.

29. Fed (2017). Monetary policy report. Washi ngton, DC: Board of Governors of the Federal Reserve System, July 7.

30. Ferrero G., Gross M., Neri S. (2017). On secular stagnation and low interest rates: Demography matters. Temi di discussione, No. 1137. Bank of Italy.

31. Feyrer J. (2007). Demographics and productivity. Review of Economics and Statistics, Vol. 89, No. 1, pp. 100—109.

32. Frietsch R., Schubert T., Neuhäusler P. (2017). Secular trends in innovation and technological change. Studien zum deutschen Innovationssystem,No. 7-2017.

33. Fukao K., Ikeuchi K., Kwon H. U., Makino T., YoungGak K., Takizawa M. (2015). Lessons from Japan’s secular stagnation. RIETI, Discussion Paper Series, No. 15-E-124.

34. Gordon R. (2014). The turtle’s progress: Secular stagnation meets the headwinds. In: C. Teulings, R. Baldwin (eds.). Secular stagnation: Facts, causes and cures (A VoxEU.org eBook). London: Centre for Economic Policy Research (CEPR).

35. Gordon R. (2015). Secular stagnation: A supply-side view. American Economic Review, Vol. 105, No. 5, pp. 54—59.

36. Gordon R. (2018). Why has economic growth slowed when innovation appears to be accelerating? NBER Working Paper, No. 24554

37. Hansen A. (1938). Economic progress and the declining population growth. American Economic Review, Vol. 29, No. 1, pp. 1—15.

38. Hemming R., Schimmelpfennig A., Kell M. (2003). Fiscal vulnerability and financial crises in emerging market economies.Washington, DC: International Monetary Fund.

39. Horie Y. (2002). Economic Analysis of the ‘credit crunch’ in the late 1990’s. Discussion Paper Series, No. 2002-1. Kyushu University, Faculty of Economics.

40. Hoshi T., Kashyap A.K. (2010). Will the U.S. bank recapitalization succeed? Eight lessons from Japan. Journal of Financial Economics, Vol. 97, No. 3, pp. 398—417.

41. Hulten C. (2001). Total factor productivity: a short biography. In: C. Hulten, E. Dean, M. Harper (eds.).New developments in productivity analysi s. Chicago: University of Chicago Press, pp. 1—54.

42. Illing G., Ono Y., Schlegl M. (2018). Credit booms, debt overhang and secular stagnation. European Economic Review, Vol. 108, pp. 78—104.

43. Jackson T. (2018) The post-growth challenge. Secular stagnation, inequality and the limits to growth. CUSP Working Paper, No. 12.

44. Jones C. (2002). Sources of U.S. Economic growth in a world of ideas. American Economic Review, Vol. 92, No. 1, pp. 220—239.

45. Jones C., Romer P. (2010). The new Kaldor facts: Ideas, institutions, population, and human capital. American Economic Journal, Vol. 2, No. 1, pp. 224—245.

46. Kobayashi K., Ueda K. (2018). Secular stagnation under the fear of a government debt crisis.Unpublished manuscript. https://www8.gsb.columbia.edu/cjeb/sites/cjeb/files/Ueda%20paper%20updated.pdf

47. Koo R. C. (2003). Balance sheet recession: Japan’s struggle with uncharted economics and its global implications. Singapore: John Wiley & Sons (Asia).

48. Koo R. C. (2011). The world in balance sheet recession: Causes, cure, and politics. Real-World Economics Review, No. 58, pp. 19—37.

49. Lucas R. (1988). On the mechanics of economic development. Journal of Monetary Economics, Vol. 22, No. 1, pp. 3—42.

50. Mauro P., Zilinsky J. (2016). Reducing government debt ratios in an era of low growth. Policy Briefs, No. PB16-10. Peterson Institute for International Economics.

51. Moran P., Queralto A. (2017). Innovation, productivity, and monetar y policy. International Finance Discussion Papers, No. 1217.

52. Ostry J. D., Berg A., Tsangarides C. G. (2014). Redistribution, inequality, and growth. Washington, DC: International Monetary Fund.

53. Piketty T. (2014). Capital i n the twenty-fi rst century. Cambridge, MA; London: Belknap Press of Harvard University Press.

54. Popovic M. (2018). Technological progress, globalization, and secular stagnation, Journal of Central Banking Theory and Practice, No. 1, pp. 59—100.

55. Reinhart C., Rogoff K. (2010). Growth in a time of debt. American Economic Review, Vol. 100, No. 2, pp. 573—578.

56. Romer P. (1990). Endogenous technological change. Journal of Political Economy, Vol. 98, No. 5, pp. 71—102.

57. Solow R. (1956). A contribution to the theory of economic growth. Quarterly Journal of Economics, Vol. 70, No. 1, pp. 65—94.

58. Spence M., Hlatshwayo S. (2012). The evolving structure of the American economy and the employment challenge. Comparative Economic Studies, Vol. 54, No. 4, pp. 703—738.

59. Storm S. (2018). The new normal: Demand, secular stagnation, and the vanishi ng middle class. International Journal of Political Economy,Vol. 46, No. 4, pp. 169—210.

60. Summers L. (2014). Us economic prospects: secular stagnation, hysteresis, and the zero lower bound. Business Economics, Vol. 49, No. 2, pp. 65—73.

61. Teulings C., Baldwin R. (eds.). (2014). Secular stagnation: Facts, causes and cures (A VoxEU.org eBook). London: Centre for Economic Policy Research (CEPR).

62. Temin P. (2017). The vanishing middle class: the growth of a dual economy. Cambridge, MA: MIT Press.

63. Thwaites G. (2015). Why are real interest rates so low? Secular stagnation and the relative price of investment goods. Bank of England Working Paper,No. 564.

64. Weil D. N. (1997) The economics of population aging. In: M. R. Rosenzweig, O. Stark (eds.). Handbook of population and family economics. New York: Elsevier, pp. 967—1014.

65. Woo J., Kumar M. S. (2015). Public debt and growth. Economica, Vol. 82, No. 328, pp. 705—739.

Циклы развития экономики. Понятия — Кризис. Рецессия. Стагнация ✔️Я думаю, вы слышали, что вся экон

Циклы развития экономики. Понятия — Кризис. Рецессия. Стагнация ✔️Я думаю, вы слышали, что вся экономика развивается циклично. За ростом всегда идет спад, а потом опять рост. Экономисты уже почти 100 лет изучают этот процесс, пытаясь понять точные причины и сроки этих процессов. Пока пришли к выводу, что причин очень много — это и внутренние процессы ВВП, инфляция, ценообразование, производство, безработица и др, так и внешние — санкции, войны — так называемые шоковые события, Которые могут стать спусковым крючком для начала падения. Пока изучала этот вопрос, вспомнилось известное выражение — Все семьи счастливы одинаково, а вот несчастливы по-разному. Так и падение экономики может быть разным и протекать по-разному. ✔️Существуют такие понятия, как кризис, рецессия, стагнация, кажется, что это одно и то же, но они все же различаются. 🔅Кризис — это резкий, краткосрочный спад всех показателей и процессов в экономике. Например в 2020 году был кризис, связанный с короной. В переводе слово кризис означает перелом, и взят из медицины, как переломный момент в болезни, но и в экономике это значение очень актуально. То, как работала экономика раньше, уже больше работать не может, накапливаются противоречия, и в определенный момент происходит резкий слом системы, когда начинается смена курса и оздоровление экономики — становится видно, где поломка, ненужное отваливается и банкротится, неэффективное заменяется эффективным. Именно резкость и короткий срок характерны для кризиса. Он может происходить, как в мире, в отдельной стране, в отдельной отрасли или даже в пределах одной компании. Кризис неизбежен, чего уж говорить, если кризис необходим даже в отношениях между людьми😁 Закрывать глаза на проблемы уже не получается, и приходит время их решать — резко и болезненно 🔅Рецессия — более длительный процесс — от нескольких месяцев до больше года. Это постепенное снижение темпов роста и всех экономических показателей — рост безработицы, инфляции, снижение ВВП. Четкую границу между кризисом и рецессией определить сложно 🔅В какой-то момент наступает самый пик, дно, которое может растянулся на несколько лет и даже десятилетие. Это дно называют по-разному Стагнация, Застой. Если длится десятилетия, то Депрессией. В это время происходит замкнутый круг — инфляция вынуждает предприятия экономить, но зарплаты оно понизить не может, поэтому происходят увольнения, что увеличивает безработицу и инфляцию. Стагнация самое опасное для экономики время. Но где это дно в моменте даже специалисты определить не могут, кажется, что уже все, но тут все опускается еще ниже (знакомо?) ✔️Есть отрасли, которые даже выигрывают во время кризиса — ломбарды и юристы, специализирующиеся на банкротствах, а хуже всего переносят Производство средств производства (оборудование для предприятий) и Товары длител пользования. В таких условиях такие товары предпочитают ремонтировать, а не покупать новое Именно во время стагнации лучший момент для начала инвестиций, но и самый страшный для большинства. И это как одна из стратегий ✔️Каждый спад проходит по разным причинам — это может быть перепроданная недвижимость или банк сектор, или нарушение логистики и др- соответственно и протекает и отрасли восстанавливаются и ведут себя на падении тоже по-разному Чаще все эти стадии и причины можно выделить уже через некоторое время после, но предпосылки есть намного раньше. Если спад показателей идет 2 квартала подряд, то это называется техническая рецессия 🧡Что важно понимать? ✔️всегда расти экономика не может ✔️эти циклы повторяются постоянно, рост только после падения, падение после роста ✔️кризис помогает экономике перейти на новую ступень развития ✔️кто-то не выживает в кризис, а кто-то от этого выигрывает. Свято место пусто не бывает. Если есть спрос, то предложение даст кто-то другой ✔️ для здорового течения экономики процесс отбора должен протекать естественно. Продолжение ниже 👇 #кризис #экономическийцикл #учу_в_пульсе #финансоваяграмотность

Российский бизнес заявил о недоверии государству и предрек экономике стагнацию | 25.11.21

Большинство российских предпринимателей не доверяют государству, сомневаются в судебной системе и не верят в анонсированный властями «рывок» к темпам экономического роста выше среднемировых.

Подписывайтесь на Finanz.ru в Telegram

Такие данные получила консалтинговая компания PwC, опросив больше в октябре-ноябре больше тысячи руководителей российских компаний — от крупных до малых.

В 2018 году президент РФ Владимир Путин анонсировал амбициозный пакет национальных проектов, который был призван вытащить экономику из болота стагнации, побороть бедность и добиться развития несырьевых отраслей.

Но для бизнеса с тех пор не поменялось почти ничего. Ответы руководителей компаний «нередко почти ничем не отличались от тех, что были даны три года назад», констатирует управляющий партнер PwC в России Игорь Лотаков.

Хотя уровень доверия бизнеса к власти вырос с 35% до 40%, большинство — 55% — по-прежнему не доверяют государству и почти столько же (каждый второй) заявляет о низком доверии к судам.

87% опрошенных пожаловались, что вести бизнес в России «сложно» или «очень сложно» главным образом из-за высокого налогообложения (27%), постоянно меняющегося законодательства (12%), административных барьеров и бюрократии (11%), а также давления со стороны государства и контролирующих органов (9%).

Около 60% сообщили, что в стране высокий уровень экономической преступности, 69% считает высоким уровень коррупции (в 2018 году цифра была 70%).

В таких условиях догнать и перегнать мировую экономику, как того требует президент и как ему обещают чиновники из экономического блока правительства, будет невозможно, полагают участники опроса.

Лишь 7% верят в то, что экономический рост в РФ в ближайшие три года будет выше среднемировых темпов, как это заложено в прогноз социального-экономического развития МЭР.

Почти половина — 47% — полагают, что экономика России продолжит отставать от мира с темами роста ниже глобального ВВП. Еще 30% бизнесменов ожидают равных темпов роста в РФ и в мире.

Минэкономразвития, напомним, ждет роста на 3% каждый год в 2022-24 гг, но оптимизм чиновников не разделяет никто — ни крупные международные институты, ни инвестбанки, ни российские компании.

Международный валютный фонд считает, что импульс постковидного восстановления еще позволит экономике расти на 2,9% в следующем году, но затем она начнет тормозить — 2% в 2023-м, 1,8% в 2024-м, 1,7% — в 2025-м и 1,6% — в 2026м.

Опрос независимых профессиональных прогнозистов, который провела в ноябре Высшая школа экономики, показал схожую картину.

Участники исследования, среди которых шесть иностранных инвестбанков, семь исследовательских центров, а также крупные российские компании и два института РАН, не видят роста экономики выше 2% в год в долгосрочной перспективе, хотя и допускают, что в следующем она прибавит 2,5%, сохраняя инерцию восстановления после кризиса.

«В долгосрочной перспективе российская экономика будет расти темпом около 2% в год; именно эта величина по-прежнему рассматривается большинством экспертного сообщества как наиболее адекватная оценка потенциального роста ВВП России», — констатирует замдиректора Центра развития ВШЭ Сергей Смирнов.

«В перспективы достижения 3% роста (на чем настаивает Минэкономразвития) большинство экспертов пока не верит», — добавляет он.

Мировой экономике грозит стагнация? — SWI swissinfo.ch

Накануне ВЭФ в Давосе управляющая директор МВФ Кристина Лагард предупредила, что мировая экономика растет медленнее, чем ожидалось. Keystone

По данным опроса PwC, большинство глав крупных компаний и корпораций стало более пессимистичным в оценках перспектив развития мировой экономики. Причины — торговые войны и напряжённость в отношениях между основными акторами на мировой арене.

Этот контент был опубликован 24 января 2019 года — 11:17

Русскоязычная редакция swissinfo.ch и агентства SDA-ATS

Доступно на 3 других языках

Ежегодный отчет аудиторской и консалтинговой компании Price Waterhouse Coopers (PwC) в Лондоне показал: 29% респондентов убеждены, что в ближайшие 12 месяцев глобальный экономический рост будет переживать фазу торможения. Тем самым по сравнению с предыдущим 2018 годом общее число количество «экономических скептиков» увеличилось в шесть раз.

«По сравнению с прошлым годом ситуация изменилась, и мрачные настроения распространяются сейчас практически повсюду в мире», — сказал Боб Мориц (Bob Moritz), президент международной сети компаний PwC. «С ростом степени политический напряжённости и экономического протекционизма становится очевидным, что доверие (действующих лиц на рынке друг к другу и к регуляторам) последовательно снижается», — цитируются в отчете его слова. Согласно данному опросу, наиболее пессимистичны лидеры бизнеса в США и Швейцарии.

Почти половина генеральных директоров 30 компаний, бумаги которых торгуются на бирже в Швейцарии, считают, что темпы роста экономики страны будут падать. Андреас Штаубли (Andreas Staubli), глава отделения PwC в Швейцарии, заявил информационному агентству Keystone-SDA, что главными причинами пессимистичных настроений среди топ-менеджеров Швейцарии были международные и национальные политические проблемы, а также слишком сильный швейцарский франк.

Опрос был проведёнВнешняя ссылка в период с сентября по октябрь 2018 года в 91 стране среди почти 1 400 генеральных директоров фирм и компаний. Опубликовали его накануне начала работы ежегодного Всемирного экономического форума в швейцарском Давосе. Кроме того, также накануне ВЭФ в Давосе управляющая директор Международного валютного фонда (МВФ) Кристина Лагард (Christine Lagarde) предупредила, что мировая экономика растёт медленнее, чем ожидалось, риски же, наоборот, повышаются.

Статья в этом материале

Ключевые слова:

Эта статья была автоматически перенесена со старого сайта на новый. Если вы увидели ошибки или искажения, не сочтите за труд, сообщите по адресу [email protected] Приносим извинения за доставленные неудобства.

В соответствии со стандартами JTI

Показать больше: Сертификат по нормам JTI для портала SWI swissinfo.ch

Почему за 20 лет Россия так и не перешла от стагнации к развитию

В этом году исполняется десять лет с того памятного дня, когда в ходе знаменитой «рокировки» Дмитрий Медведев добровольно оставил пост президента, на который был избран с результатом, превышенным Владимиром Путиным только в 2018 году в трудной борьбе с такими политическими тяжеловесами, как Борис Титов и Ксения Собчак. С тех пор бывший глава государства провел почти восемь лет на посту премьера, наблюдая за последовательным демонтажом своих реформ; был изобличен небезызвестным оппозиционным блогером в строительстве домиков для уточек; а когда в Кремле показалось, что тяжелые времена прошли и «мальчика для битья» можно заменить на профессионального мытаря, был отправлен в отставку. И хотя после первого отстранения Медведева от власти в стране наступил экономический застой, а после второго — пришествие полномасштабной диктатуры, экс-президент по-прежнему остается объектом насмешек. И зря, на мой взгляд.

В 2003 году блестящий американский публицист и политический аналитик Джо Клейн издал книгу о Билле Клинтоне, названную им The Natural и тут же ставшую бестселлером. На мой взгляд, именно так следовало бы назвать биографию Медведева, если таковая когда-то будет опубликована.

В годы своего пребывания в Кремле молодой президент создавал впечатление прежде всего естественного в своих эмоциях и в своем поведении человека, принадлежащего в большей мере к своему поколению, чем к своей социальной страте или политической партии.

Он читал анекдоты о самом себе в интернете, радостно демонстрировал свои новые гаджеты, увлекался фотографией и даже ел бургеры в вашингтонской забегаловке в компании Барака Обамы.

Эта естественность, не могу не заметить, приводила его к довольно очевидным умозаключениям — о том, что свобода лучше, чем несвобода, что экономика России нуждается в модернизации и технологическом рывке, что с Западом нужно дружить, а не пикироваться, что бизнес нужно пестовать, а не дрючить, и так далее (список тут складывается довольно длинный).

Президентство Медведева было довольно проблемным, но с позиций нашего опыта следует обратить внимание хотя бы на несколько ключевых моментов, отличающих его от вернувшегося в 2012 году безвременья.

Практически в самом начале короткого пребывания в Кремле Дмитрий Медведев столкнулся с обострением ситуации в Южной Осетии, на которое Россия ответила самой удачной в своей постсоветской истории военной операцией — короткой, эффективной, недорогой и, что самое важное, осуществленной открыто и гласно, без «вежливых людей» и «ихтамнетов». Хотя Запад стоял всецело на стороне Грузии и уже был напуган риторикой Путина в Мюнхене и Бухаресте, российской дипломатии удалось добиться того, что после «принуждения Грузии к миру» и одностороннего признания двух новых государств (что, насколько можно судить, не было личной инициативой Медведева) никаких санкций против нашей страны введено не было — скорее началась «новая разрядка». Контраст с происшедшим после 2014 года, на мой взгляд, более чем очевиден.

Вскоре новым испытанием стал экономический кризис 2008-го, условия для которого вызревали годами, но который, как и всегда, оказался для нас неожиданным. Кризис был глубоким, Россия долго пыталась позиционировать себя в качестве «островка стабильности», и в результате экономика и фондовый рынок ушли в глубокий минус.

При этом, однако, власти сделали все возможное для поддержки граждан: Россия оказалась единственной страной «Большой двадцатки», где реальные доходы населения в 2009 году выросли — пусть даже Резервный фонд сократился за тот год на 56%.

В 2010–2011 годах экономика показала уверенное восстановление, а девальвация составила 35,4% на низшей точке кризиса и всего 15,2% за 2008–2011 годы.

Одной из первых инициатив Медведева стала попытка модерировать экономику, однако по политическим и идеологическим причинам она была изначально обречена на неудачу.

Логика российской власти не допускала свободной хозяйственной конкуренции, а идеология требовала глорификации прежних успехов страны и ее народа. С развернутой назад головой путь вперед был невозможен, что стало ясно довольно быстро.

Модернизация, как учит нас история, в большинстве случаев является элементом выхода общества из глубокого кризиса и запускается как следствие провала прежней модели, а у Медведева не было мандата резко отбрасывать в сторону прежние российские «достижения» и по-настоящему трансформировать созданную в России за 20 постсоветских лет систему управления. Итогом оказались поверхностные перемены, которые впоследствии были быстро ревизованы.

Ведяшкин Сергей/ Агентство «Москва»

Куда более значимым был разворот в сторону Запада, диктовавшийся прежде всего вполне прагматическими моментами. Президент понимал весь масштаб российского технологического отставания и стремился его сократить.

Впервые основной функцией МИДа было названо содействие экономической модернизации страны; были либерализованы отношения в сфере науки и техники; создано «Сколково» как показательный центр развития технологических компетенций.

Параллельно выстраивались и чисто политические отношения с западными странами, вылившиеся в знаменитую «перезагрузку» и заключение СНВ-3 — единственного действующего сегодня договора о контроле за вооружениями между Россией и США.

Дмитрий Медведев проявил большую политическую смелость, отказавшись выступать в традиционной для путинской России роли защитника любого диктаторского отребья, не наложив вето на резолюции ООН по Ливии.

Это может показаться удивительным, но Медведев оказался единственным из выпускников юрфака Ленинградского университета, вынесшим из стен этого вуза уважительное отношение к праву.

Наблюдая засилье силовиков (сейчас кажется, что тогда его и вовсе не было), он инициировал реформу милиции и резко гуманизировал уголовное законодательство, практически выведя большинство «хозяйственных» составов из числа преступлений, предполагавших реальное лишение свободы.

Российская судебная система начала довольно радикально реформироваться с акцентом на открытость (именно в те годы появилась электронная база данных судебных решений), повышение роли суда присяжных, углубленную подготовку судей и рост их квалификации.

Число дел, рассматривавшихся в судах с участием присяжных, в 2010 году почти втрое превышало сегодняшние показатели.

Наконец, последние месяцы президентского срока Медведева пришлись на период активных общественных протестов против «сфальсифицированных» выборов 2011 года — и президент нашел мужество встретиться с лидерами протестующих, в довольно авральном порядке изменить законодательство о политических партиях, восстановить выборность губернаторов (которой, как он сам сначала заявлял, в России не будет еще тысячу лет), существенно расширить права гражданского общества и прессы (его визит на «Дождь» стал единственным в российской истории приездом действующего главы государства в офис независимого — и оппозиционного — СМИ). Эта реакция президента на требования либеральной части российского общества была не признаком слабости, а ответом современного европейского политика на происходившее в стране.

При оценке недолгого правления Дмитрия Медведева меня больше всего терзает вопрос, почему президент, пусть и не слишком решительно, но довольно уверенно начавший реформировать страну, не получил поддержки либеральной общественности и независимого бизнеса.

И тогда, и сейчас я не мог понять, почему Россия не отнеслась серьезно к человеку, который был вполне адекватным ей самой правителем, и почему общество не нашло в себе сил заставить Медведева поверить в себя и свое предназначение (которым никак не было прогревание кресла председателя «Единой России» для Турчаков или кого-то еще).

Попытки объединить современно мыслящих людей в рамках «Открытого правительства» в годы премьерства также не нашли поддержки и не вызвали энтузиазма даже в экспертной среде.

Медведев имел все возможности остаться на посту главы государства, но отсутствие сильного «тыла» сделало сдачу позиции — в условиях, когда консерваторы жаждали реванша, а Путин был напуган «Арабской весной», — самым правильным тактическим решением.

Я говорю «тактическим», потому что уверен: Дмитрий Медведев не хотел уходить с вершины российской политики.

И я убежден, что его «путь вниз» — сначала в Белый дом, потом в Совет безопасности, и, наверное, затем куда-то еще — не укрепляет в нем пиетета перед существующей российской политической системой.

До самого последнего времени он выступает с примирительными заявлениями по внешней политике (как в недавней статье для РИА «Новости», где он высказался за возобновление диалога между Россией и США) и реформаторскими тезисами в отношении внутренней (даже сейчас единственная его креатура в мишустинском правительстве, Константин Чуйченко, продолжает отстаивать реформу пенитенциарной системы и адвокатуры). Даже несмотря на кажущуюся полную инкорпорированность в нынешнюю российскую элиту, Медведев остается человеком намного более космополитичным, чем другие члены путинского политического бомонда. И мне кажется, что его возвращение к власти сегодня было бы чревато новой масштабной перестройкой, причем не столько из-за его глубокой убежденности в несовершенстве современной российской политической системы, сколько по причине его явных личных антипатий к большинству ее нынешних «столпов».

Лояльность в отношении Владимира Путина, продемонстрированная Дмитрием Медведевым (стоит напомнить, что именно по его инициативе президентский срок был удлинен с четырех до шести лет), принесла ему политические дивиденды в виде самого долгого в российской истории премьерства, однако она же оказалась чревата и тем, что бывшему президенту практически своими руками пришлось демонтировать все то, что он сделал в период пребывания во главе государства (или, по крайней мере, присутствовать при этом, становясь соучастником процесса). Я не побоюсь даже сказать, что последние десять лет российской истории стали своего рода реакцией Путина и его окружения на медведевскую «четырехлетку»: захват Крыма похож на компенсацию за оставленные «независимыми» Абхазию и Южную Осетию; военная авантюра в Сирии выглядит явной попыткой доказать самому себе, что действия в Ливии были ошибкой; наступление на оппозицию в преддверии парламентских выборов сложно воспринимать иначе как желание не повторить ошибок, совершенных при медведевской «либерализации». Взбесившийся принтер пришел на смену Думе, в которой даже руководители парламентских фракций носили белые ленточки; реформа судебной системы с объединением арбитража и судов общей юрисдикции была задумана для зачистки ее от медведевских кадров; надругательство над правовыми нормами, ставшее сейчас общепринятым, тоже может восприниматься как камень в огород президента-юриста. Мы, на мой взгляд, до сих пор не понимаем не только того, что потеряли, простившись с медведевским временем, но и того, что обрели в качестве непосредственной реакции на него.

Нынешняя российская элита, хотя и не имеет понятия о числе лучей на звезде ордена Андрея Первозванного, знакома с российской историей настолько, чтобы осознать: перемены в общество приходят по большей части с формированием внутри кажущейся монолитной элиты реформаторского ядра.

Так было и в конце 1850-х, и в середине 1950-х, и во второй половине 1980-х годов.

Уличные шествия и демонстрации, народные трибуны и эмигрантские мыслители — ничто из этого не может подорвать и демонтировать российской авторитарной системы; скорее мелкие наскоки на нее лишь способствуют ее консолидации и консервированию.

Случайное возвышение Медведева было, пожалуй, единственным историческим моментом, в течение которого российская история могла повернуть от тренда на установление диктатуры к движению в сторону возрождения демократических институтов.

В том, что этого не произошло, виноваты мы все — те, кто относился к президенту как к местоблюстителю, смеялся над его оговорками (типа «слов, отливающихся в граните»), но при этом наслаждался еще существовавшими свободами и думал, что в стране имеются какие-то гарантии от тоталитарного будущего, кроме сидящего в Кремле маленького человека с айфоном и фотокамерой.

Stratfor: в 2020 году главным врагом России станет ее экономическая стагнация

В 2020 году Россия сосредоточится на производительности своей экономики, так как партия Владимира Путина «Единая Россия» стремится избежать соперников на предстоящих выборах в 2021 и в 2024 годах.

В условиях экономической стагнации ограниченная покупательная способность пошатнула уровень жизни российского электората и рискует укрепить политическую оппозицию.

Россия выступила с многочисленными инициативами по возобновлению экономического роста, но страна находится под значительным внешним давлением и испытывает внутренние бюрократические и системные экономические трудности, поэтому планируемый результат данных инициатив трудно гарантировать.

После экономического кризиса, длившегося с 2014 по 2017 год, Россия вышла из рецессии, но до сих пор не справилась с экономической стагнацией. По мере развития эта ситуация может привести к политической нестабильности. Она также ограничивает доступность национальных ресурсов, направленных на поддержание проецирования влияния России за рубежом.

Что касается внутренней политики России, то 2020 год не будет для нее годом формальных решений, способность российских властей разбираться с внутренними проблемами в стране скажется на ее политическом успехе в долгосрочной перспективе.

Выборы в Государственную думу в 2021 году и президентские выборы в 2024 году неуклонно приближаются, нагнетая давление на Кремль.

Результаты путинской партии «Единая Россия» на грядущих выборах будут зависеть от ее способности оказать стимулирующее воздействие на макроэкономику и улучшить стандарты жизни своего электората, но, даже если она сможет добиться некоторого роста, его не будет достаточно для того, чтобы страна выкарабкалась из стагнации.

Стремление России к росту

Экономические показатели России находились на низком уровне из-за падения цен на нефть и западных санкций.

Стране удалось выйти из рецессии в 2017 году благодаря повышению цен на нефть и началу стратегий, направленных на ограничение западной торговли и увеличение внутреннего производства товаров, однако ожидаемые показатели роста на 2019 год (в настоящее время он оценивается примерно в 1%) позволяют понять, что процесс восстановления до сих пор происходит очень медленными темпами. В лучшем случае сложившуюся на данный момент экономическую ситуацию России можно охарактеризовать как стагнацию. Этот факт усилил позиции противостоящей Кремлю политической оппозиции, поставив Москву в трудное положение необходимости принимать решения, направленные на более долгосрочную динамику, например, в связи с ожидаемым сокращением производства нефти и демографическими трудностями, такими как утечка мозгов, старение населения и культурные столкновения, связанные с ростом иммиграции.

При стагнации российского ВВП после трех лет значительного спада во время экономического кризиса зарплаты также остались на одном месте.

В сочетании с инфляцией, которую Кремль все еще пытается стабилизировать, эта стагнация заработной платы значительно снизила покупательную способность большинства россиян.

Тем временем, в ходе смены поколений растет популярность либеральной и демократической политики, а расширение доступа к технологиям, иностранным СМИ и социальным сетям способствует разделению общественностью оппозиционных взглядов.

Результат — растущая нестабильность и трудности у путинской партии «Единая Россия». В ограниченном объеме это стало очевидно уже в ходе региональных выборов 2019 года, в результате которых партия лишилась ряда кресел и одержала победу лишь с незначительным отрывом (в частности, в Москве).

Растущая оппозиция российского электората не только влияет на будущие выборы, но и все больше подпитывает гражданские протесты.

Такие протесты могут быть разрушительными сами по себе, но, что более важно, они ставят власти в трудное положение: она пытается подавить оппозицию и протестные движения, не вызывая при этом антагонизма у значительной части своего населения.

Россия эффективно добилась этого с помощью так называемой «управляемой демократии», поддерживая политическую стабильность за счет существования партий «системной оппозиции», которые, по сути, поддерживают правление «Единой России», а также сдерживая реальную оппозиционную деятельность при помощи судебных и полицейских мер. Эта система не может существовать вечно, и рост экономических проблем может затруднить способность «Единой России» сохранить свой контроль.

Помимо влияния на политические настроения российского населения, снижение покупательной способности в России также привело к спаду внутреннего потребления, что, в свою очередь, затрудняет экономический рост.

Снижение покупательной способности также ограничивают возможности правительства по реструктуризации своих доходов за счет налогообложения, и они уже заставили его воздержаться от повышения налогов на добавленную стоимость.

Российскому правительству будет все труднее уравновесить расходы и справиться с электоральными проблемами, и в 2020 году оно приложит значительные усилия для ускорения экономического роста — только это легче сказать, чем сделать.

Посетитель торгового центра

Внешние и институциональные угрозы

России особенно трудно дается улучшение экономических показателей из-за ее участия в поляризирующем геополитическом соперничестве с Западом.

Введенные в 2014 году и действующие до сих пор санкции США и Европейского союза (из-за действий Москвы на Украине, вмешательства в дела США и прочих) сильно ослабили экономические показатели России.

Для того чтобы оживить свою экономику или же просто остановить экономическое кровотечение, она была вынуждена осуществить значительные реформы.

Такие понятия, как импортозамещение, экономический или технологический суверенитет, стали ключевыми элементами современного экономического подхода России.

По сути, это означает, что для того, чтобы выдержать нынешние и будущие санкции, Россия стремится уменьшить свою зависимость от западного импорта путем создания собственных альтернативных производственных систем, высокопроизводительных технологических исследований и разработок. Это чрезвычайно ресурсоемкие усилия, и они не сразу приводят к значительным достижениям.

Российское правительство выделило значительное финансирование на программы, поддерживающие эти инициативы, рассчитывая также внести непосредственный вклад в общий рост, но до сих пор результаты были незначительны.

Одной из крупнейших инвестиционных программ Кремля стала модернизация обороны в 2016-2020 годах, которая стоила 400 миллиардов долларов.

Ее цель состояла не только в том, чтобы повысить потенциал российских вооруженных сил, но и субсидировать российскую оборонную промышленность и начать производство товаров для гражданского рынка.

Несмотря на значительные инвестиции, оборонная промышленность по-прежнему сталкивается с серьезными финансовыми трудностями, при этом никаких значимых сдвигов в сторону гражданского производства не произошло. В 2020 году Кремль перейдет к очередному этапу модернизации обороны, сохранив акцент на тех же целях, однако не ясно, будет ли на этот раз выделен такой же объем финансирования.

Сдерживающие факторы в сфере расходов

Правительство России также приступило к осуществлению инвестиционной кампании стоимостью 400 миллиардов долларов до 2024 года для модернизации инфраструктуры и условий жизни.

Так называемые «Национальные проекты» охватывают широкий круг важнейших секторов, включая транспорт, здравоохранение и цифровизацию, и правительство возлагает большие надежды на их способность непосредственно стимулировать экономический рост и уровень жизни.

Ожидаемые результаты пойдут российским руководителям на пользу, хотя российские финансовые аналитики предупреждают, что влияние проектов, скорее всего, будет гораздо меньше, чем власти себе представляют.

Пытаясь реализовать «Национальные проекты», Россия также столкнулась со значительными бюрократическими ограничениями на государственные расходы. За первые три квартала 2019 года правительство потратило только около половины выделенных на них средств. Остальные расходы в конечном итоге достигнут своей цели, но растяжение инвестиций во времени замедляет их воздействие на экономический рост.

Премьер-министр России Дмитрий Медведев предпринимает усилия по ограничению институциональной волокиты для облегчения государственных расходов, и даже Путин недавно заявил о важности этих действий. Но демонтаж сложных институциональных структур и нормативных актов не может произойти в одночасье, и это может осуществиться слишком поздно, чтобы помочь с текущими инвестиционными инициативами.

Институциональные ограничения на государственные расходы также, вероятно, повлияли на решение Кремля одобрить довольно скромный план на использование средств российского Фонда национального благосостояния.

Фонд национального благосостояния — финансовый резерв, который Россия создавала, откладывая нефтяные прибыли при ценах на нефть выше 40 долларов за баррель, в настоящее время составляет около 125 миллиардов долларов.

Он станет доступен, после того как его ликвидные активы достигнут 7% ВВП России, что, как ожидается, произойдет в начале 2020 года (хотя изначально предполагалось, что в конце 2019 года, а общая ценность фонда стагнировала с лета 2019). Правительство, таким образом, поставило в приоритет дискуссии о способах расходования фонда.

Вместо того чтобы использовать основную часть этих сбережений для дальнейших стимулов, однако, утвержденный план предусматривает расходование только 16 миллиардов и только на экономически привлекательные проекты, которые не будут зависеть от государственного финансирования.

Эта политика может быть просто разумным шагом по максимальному продлению существования фонда «на черный день», но, учитывая крайние задержки в расходах бюджета на 2019 год и, особенно, на национальные проекты, она может быть также продиктована беспокойством, связанным со способностью бюрократического аппарата справляться с еще большим количеством стимулирующих программ.

Наконец, экономические трудности России не только усугубят внутриполитическую и социальную нестабильность, они продолжат ограничивать способность России проецировать власть на международном уровне. Экономическая слабость ограничивает доступные России ресурсы, направленные на преследование ее интересов за границей.

Она также вынуждает Россию усилить экспорт и добычу минеральных ресурсов, направленных на укрепление экономики в стране.

Масштаб этой деятельности за рубежом, однако, до сих пор несопоставим с масштабными инвестиционными программами Кремля, с помощью которых он будет пытаться улучшить экономическое положение страны в 2020 году.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Почему Путин не восстановил страну после разрухи 90-х также быстро, как Сталин после ВОВ

После Великой Отечественной войны СССР понадобилось 10 лет, чтобы восстановить довоенные показатели экономики. Но почему так же быстро не может восстановить Россию после разрухи 1990-х годов Путин? – Разбираемся.

Масштаб разрухи в РФ после 1990-х

Напомню, многие эксперты считают, что потери России во время правления Ельцина аналогичны потерям СССР в ВОВ. А если брать конкретно только экономические показатели без демографии, то считается, то данный показатель удваивается.


Действительно, в 1990-х годах в России были разрушены экономические связи с другими регионами. Тысячи предприятий перестали существовать или постепенно пришли в упадок, что снизило их конкурентные возможности и привело к закрытию в 2000-х годах. В результате дешевые и некачественные зарубежные товары заменили качественные российские товары и т.п.

В то же время многие читатели в х высказывают мысль, что восстановить экономическую мощь государства можно за 5-10 лет, как это было при Сталине после ВОВ. Но так ли это?

Давайте сравним методы, которые использовали Сталин и Путин, а потом ответим на вопрос – а вы готовы работать по-сталински?

Восстановление страны по Сталину и Путину – в чем разница

Те, кто говорят, что «Сталин восстановил страну за 10 лет, а Путин так не может» — забывают один факт. СССР восстановил не Сталин, а народ. Это народ за гроши работал по 12-14 часов в сутки, кушал безвкусную баланду и часто жил в цокольных бараках, отапливаемых дровяными печками-«буржуйками».

Более того, границы страны были закрыты. Советские граждане покупали только отечественную продукцию госпредприятий, и все доходы оставались в казне. Такова была плановая экономика, не знающая слова «конкуренция».

Это только несколько примеров того, как работал народ СССР при восстановлении страны после ВОВ. Это же объясняет, почему страна быстро вернулась к довоенному уровню экономики.

А все дело в том, что государство мало давало тем, кто его восстанавливал. Все работали в основном за идею на «голом энтузиазме».

И эти же примеры объясняют, почему Путин не восстановил Россию до уровня, который был при СССР, за 10 лет. Все дело в том, что Путин не использовал такие радикальные сталинские методы и средства в своей экономической политике.

Но если вы хотите, страну можно быстро поднять на должный уровень.

Как восстановить страну за 10 лет

Чтобы восстановить страну за 10 лет, потребуется выполнить несколько условий. Например:

  • Согласиться с возвратом плановой экономики вместо рыночной экономики.
  • Оставить свои комфортабельные жилища и отправиться работать по 12-14 часов в сутки за мизерную плату и баланду на строительство дорог и восстановление предприятий и прочих объектов в городах и ПГТ.
  • Отказаться от покупки всего импортного и приобретать только продукцию госпредприятий и т.п.
  • Если вы готовы пойти на такие жертвы – без проблем, страну можно восстановить за 10 лет или даже быстрее.
  • Но если вы хотите смотреть из своего комфортабельного жилища, как кто-то другой восстанавливает страну, и при этом не участвовать в таком восстановлении – то у нас ничего не получится.


Путин ни от кого ничего не требует. Он восстанавливает страну «мягко», не заставляя россиян жертвовать для этого своим временем, силами, здоровьем. Поэтому данный процесс затянулся на более длительный срок, чем 10 лет.


Не забудьте ниже поделиться новостью на своих страницах в социальных сетях. 

Что будет после Путина: несколько вариантов развития России к 2030 году

Автор телеграм-канала «Красный Сион» полагает, что рассуждения на тему о будущем в России в нашей стране де-факто под запретом. «Невозможно увидеть, как государственники/охранители представляю себе ту же Россию-2030, тем более — Россию-2040», — отмечает он.

Он напоминает, что в начале 2000-х годов «Единая Россия» выпустила агитационную листовку, где прогнозировался уровень жизни россиян через несколько лет — «средняя зарплата $2500 в месяц, дом в 120 кв. м на семью и т. п». «И сами же испугались такого прогноза», — добавляет автор «Красного Сиона».

Глава медиахолдинга «Правда.Ру» Вадим Горшенин считает, что предложенная тема любопытна. И предлагает несколько вариантов того, как может развиваться ситуация в России в ближайшем будущем.

Первый сценарий

Выборы президента будут отменены за ненадобностью. Ненадобность будет заключаться в том, что преемник не наберёт за свой первый срок такого кредита доверия, который набирал Владимир Путин на протяжение 18 лет.

Страна будет развиваться по принципу исторической спирали, т. е. развиваться будет, но мы окажемся в той же ситуации, что были и в 1930-м: в окружении недружелюбных стран.

Китай отвернется, потому что до того высосет всё необходимое из России для своего развития.

Ближнее зарубежье будет утеряно за счет заложенных руководством МИДа в эти годы патерналистских отношений, выдерживать которые бюджет России уже не сможет.

Экономика может развиваться по принципу, близкому к принципу «военного коммунизма». Социалка будет отменены: содержание детей и стариков полностью ляжет на плечи трудоспособного населения.

  • Российская нефть будет на исходе, альтернативная энергетика в Европе на подъеме, это тоже сильно ударит по возможностям бюджета.
  • В целях экономии России выйдет из Совета Европы, что даст возможность сузить реализацию прав человека.
  • Второй сценарий

Мы узнаем имя третьего президента после Владимира Путина. Он будет ограничен во власти в силу конституционных поправок и перенесения больших властных полномочий к парламенту.

Государственная дума будет полностью избираться по мажоритарному принципу, как и Совет Федерации. Члены СФ будут не только представителями регионов в центре, но и участниками управления властью в регионе — своего рода триумвираты.

Измененные принципы формирования бюджета после 2024 года в сторону большего финансирования науки и образования, вложений в развитие технологий за счет уменьшения преференций для нефтегазовых компаний, начнут давать самые первые всходы в виде прорывов не только в области военных технологий, но и гражданских. Эти прорывы в потребительской сфере заставят граждан других стран иначе взглянуть на Россию, впоследствии эта политика может привести к тому, о чем мечтали Троцкий и его последователи.

Резко будет сокращен управленческий аппарат после внедрения необходимых информационных и иных технологий (все будут удивляться: почему только на промышленных предприятиях сокращались рабочие места в результате модернизации, а число чиновников росло?)

Третий сценарий

За период после Владимира Путина произойдёт венесуэлизация России. Люди в своей поддержке будут метаться от поддержки одной политической силы к другой. Стабильности не будет. Возвращение к политике «шести соток». Формирование коалиций «Уральской республики», «Сибирского соглашения», «Дальневосточной республики», Калининград претендует на независимость.

  1. «Все утрировано, конечно, но каждый из вариантов имеет право на жизнь», — считает Вадим Горшенин.
  2. России предложат конституционный переворот?
  3. В регионы возвращаются политические репрессии
  4. Россия снова перед выбором: революция или эволюция
  5. Призрак бродит по России — призрак Сталина
  6. Куратор: Олег Артюков

«Отскок дохлой кошки» и стагнация: эксперты о перспективах российской экономики

Перспективы российской экономики не внушают оптимизма. В 2021 году без структурных реформ нужно ожидать тяжелого постковидного восстановления в виде «отскока дохлой кошки» с попаданием в «ловушку-2022» в виде дальнейшей стагнации на фоне падения доходов россиян. Об этом, как передает корреспондент РИА «Новый День», шла речь сегодня на заседании Экономического клуба ФБК.

В частности, директор Института стратегического анализа ФБК Игорь Николаев назвал официальный прогноз о падении ВВП России по итогам текущего года, «мягко говоря, оптимистичным».

«По нашей оценке, мы получим от -5 до -6% по ВВП. Оптимистичные оценки, что у нас уже в следующем году будет 3,3% рост ВВП, а в 22 году – 3,4% – не учитывают особенности нашей экономики.

Если в следующем году выйдем в ноль – уже будет хорошо», – сказал он.

Как отметил эксперт, то, что выдается властями за устойчивость экономической системы и эффективное управление, в большей степени является следствием структурных особенностей отечественной экономики. «Доля ВДС (валовой добавленной стоимости) промышленности в ВВП превышает 30%, что в два раза больше, чем во Франции.

Если учтем, что наша промышленность в значительной степени представлена добывающим комплексом, которого не коснулись никакие карантинные ограничения, станет ясно, что это важная структурная особенность, из-за которой российская экономика падала не так глубоко. А вот доля бизнес-услуг составляет у нас чуть более 6%, в то время как во Франции это – 16%.

Структурные особенности в значительной степени предопределяли и предопределяют глубину падения» – подчеркнул Николаев.

Экономист пояснил, что в этой ситуации драйверами «постковидного восстановления» станут отрасли, которые в структуре отечественной экономики представлены незначительно – сфера услуг, общепит, туристические компании. По его словам, динамика их развития в значительной степени будет основываться на потребительском спросе, но в условиях обеднения населения восстановление будет крайне затруднено.

«Особенности, которые были преимуществом во время кризиса, станут серьёзнейшим недостатком в эпоху постковидного восстановления. Люди будут входить в эту эпоху серьезно обедневшими.

После того, как доходы населения падали с 2014 года, они упадут еще сильнее – на 4-5% по итогам года.

И вот здесь уже выяснится: то, что ставили себе в заслугу – сохранение ФНБ (Фонд национального благосостояния) и то, что на широкомасштабную поддержку так и не пошли – приведёт к тому, что восстановление будет тяжелым и неоднозначным», – считает Николаев.

Руководитель Экономической экспертной группы Евсей Гурвич согласился, что ситуация в России будет ухудшаться. По его оценке, коронавирусный кризис показал, что оптимизм, который транслируют власти, и надежды войти в пятерку крупнейших экономик мира не обоснованы.

«Мы научились держать кризисный удар. Но не научились расти без улучшения нефтяной конъюнктуры. Я согласен, что мы будем медленно выходить из кризиса, и вернемся мы примерно к 2% роста, который стал нашим потолком.

Из-за пандемии цены на нефть будут восстанавливаться очень медленно. До 2025 года они вряд ли выйдут за пределы $50 за баррель. По оценкам МВФ, до 25 года мы в среднем будем расти на 1,1%.

Нам не удастся войти в пятерку стран с крупнейшим ВВП», – сказал Гурвич.

Более того, как считает эксперт, Россию могут потеснить с шестого места.

«Если не изменятся тренды, которые мы видим, то к 2025 году мы, если и приблизимся к Германии, то минимально, а к 2030 году мы с шестого места опустимся на седьмое – нас обгонит Индонезия.

Если мы хотим реализовать хотя бы умеренно-амбициозные планы, нужно приложить усилия для реструктуризации экономики», – подчеркнул он.

Ведущий эксперт Центра политических технологий Никита Масленников допустил, что в следующем году в России будет небольшой положительный «отскок» в экономике, но не более. «В 2021 году мы будем радоваться отскоку от кризисного дна, но не слишком продолжительное время. В следующем году все гораздо сложнее.

Помимо нашей статистики, результаты любого прогноза зависят от содержания экономической политики. С точки зрения экономической политики, вклад в экономический рост у нас сложный, трудно прогнозируемый. В следующем году мы отскочим и статистически, и за счет инвестиций.

Наверное, прорвёмся в интервал 2,5 – 3% по году», – отметил он.

В то же время Масленников подчеркнул, что главным итогом такого «отскока» станет «ловушка» 2022 года с дальнейшей стагнацией экономики.

«Она (ловушка) заключается в том, что мы восстанавливаемся в той же самой экономической структуре, как по поставу отраслей и их удельному весу, так и по самому главному – по совокупности условий ведения бизнеса и мотивации к инвестициям.

И мы получаем отскок «дохлой кошки» в 2021-м, а, начиная с 2022-го, начинаем плавно сползать», – сказал он.

Эксперт обратил внимание, что решения правительства очень принимаются быстро, и при этом часто вызывают недоумение. «Работа (кабинета министров) стала интенсивной, но настолько быстрой, что часто забывают прокомментировать, что они делают.

Интенсивность коммуникации с внешним миром, гражданами, бизнесом, отстает. Есть план, а содержание вызывает иногда, мягко говоря, сильное недоумение. Процесс принятия решений ускоряется, но решений какого качества?…» – заключил Масленников.

Москва, Александра Быстрицкая

Москва. Другие новости 15.12.20

«Разогретая молодежь уже готова…»: за пропаганду наркотиков в Интернете «светит» уголовная ответственность. / В Белграде зажгли вечный огонь, доставленный из России. / Будут сажать на 10 лет: Госдума одобрила уголовное наказание за пропаганду наркотиков в Сети. Читать дальше

© 2020, РИА «Новый День»

Подписывайтесь на каналыЯндекс НовостиЯндекс Дзен YouTube

а’аЈа­ аПб€аЕаДбаКаАаЗаАаЛаА а аОббаИаИ аЕб‰аЕ 15 аЛаЕб‚ аБаЕбаПб€аОбаВаЕб‚аНаОаЙ бб‚аАаГаНаАб†аИаИ | 19.04.21

а аОббаИаЙбаКаАб баКаОаНаОаМаИаКаА аОаБб€аЕб‡аЕаНаА аНаА бб‚аАаГаНаАб†аИаОаНаНбƒбŽ аМаОаДаЕаЛбŒ б аДаАаЛбŒаНаЕаЙбˆаИаМ аОб‚бб‚аАаВаАаНаИаЕаМ аОб‚ аМаИб€аА аИаЗ-аЗаА баОаКб€аАб‰аЕаНаИаЕ б‡аИбаЛаЕаНаНаОбб‚аИ б‚б€бƒаДаОбаПаОбаОаБаНаОаГаО аНаАбаЕаЛаЕаНаИб, аНаИаЗаКаОаЙ аПб€аОаИаЗаВаОаДаИб‚аЕаЛбŒаНаОбб‚аИ б‚б€бƒаДаА, аА б‚аАаКаЖаЕ аНаЕаДаОбб‚аАб‚аОб‡аНб‹б… аИаНаВаЕбб‚аИб†аИаЙ аВ б‡аЕаЛаОаВаЕб‡аЕбаКаИаЙ аКаАаПаИб‚аАаЛ, аПб€аЕаДбƒаПб€аЕаЖаДаАбŽб‚ баКбаПаЕб€б‚б‹ а’б‹ббˆаЕаЙ бˆаКаОаЛб‹ баКаОаНаОаМаИаКаИ аВ аДаОаКаЛаАаДаЕ аК XXII ааПб€аЕаЛбŒбаКаОаЙ аМаЕаЖаДбƒаНаАб€аОаДаНаОаЙ аКаОаНб„аЕб€аЕаНб†аИаИ.

а’ аБаЛаИаЖаАаЙбˆаИаЕ 10-15 аЛаЕб‚ б‚аЕаМаПб‹ б€аОбб‚аА б€аОббаИаЙбаКаОаГаО а’а’аŸ аНаЕ аПб€аЕаВб‹ббб‚ 1,4-1,8% аВ аГаОаД, аОб†аЕаНаИаВаАбŽб‚ аВ а’аЈа­: б‡аИбаЛаО аЛбŽаДаЕаЙ аВ б‚б€бƒаДаОбаПаОбаОаБаНаОаМ аВаОаЗб€аАбб‚аЕ аБбƒаДаЕб‚ баНаИаЖаАб‚бŒбб, б‡б‚аО баОаЗаДаАбб‚ аДаАаВаЛаЕаНаИаЕ аНаА аЗаАаНбб‚аОбб‚бŒ, аПб€аИ бб‚аОаМ аДаОаЛб б€аАаБаОб‚аНаИаКаОаВ аВ аВаОаЗб€аАбб‚аЕ бб‚аАб€бˆаЕ 40 аЛаЕб‚ аВаОаЗб€аАбб‚аЕб‚, аА аДаОаЛб б‚аЕб…, аКб‚аО аМаЛаАаДбˆаЕ, аБбƒаДаЕб‚ баОаКб€аАб‰аАб‚бŒбб. ТЋаЂаАаКаИаЕ аДаЕаМаОаГб€аАб„аИб‡аЕбаКаИаЕ б‚аЕаНаДаЕаНб†аИаИ аКб€аАаЙаНаЕ аНаЕаБаЛаАаГаОаПб€аИбб‚аНб‹ б б‚аОб‡аКаИ аЗб€аЕаНаИб баКаОаНаОаМаИб‡аЕбаКаОаГаО б€аОбб‚аА аИ аПб€аОаИаЗаВаОаДаИб‚аЕаЛбŒаНаОбб‚аИ б‚б€бƒаДаАТЛ, — аГаОаВаОб€аИб‚бб аВ аИббаЛаЕаДаОаВаАаНаИаИ.

аžб‚аДаЕаЛбŒаНаОаЙ аПб€аОаБаЛаЕаМаОаЙ бб‚аАаНаОаВаИб‚бб аНаИаЗаКаИаЙ бƒб€аОаВаЕаНбŒ аКаВаАаЛаИб„аИаКаАб†аИаИ б€аАаБаОб‡аЕаЙ баИаЛб‹. ТЋаšаАаЖаДб‹аЙ аДаЕббб‚б‹аЙ б€аАаБаОб‚аНаИаК аНаА б€аОббаИаЙбаКаОаМ б€б‹аНаКаЕ б‚б€бƒаДаА — бб‚аО аМаИаГб€аАаНб‚.

а•баЛаИ аПб€аОаИаЗаВаОаДаИб‚аЕаЛбŒаНаОбб‚бŒ аМаИаГб€аАаНб‚аОаВ аВ бб€аЕаДаНаЕаМ аНаИаЖаЕ бб€аЕаДаНаЕаЙ аПб€аОаИаЗаВаОаДаИб‚аЕаЛбŒаНаОбб‚аИ б€аОббаИаЙбаКаИб… б€аАаБаОб‚аНаИаКаОаВ, б‚аО аВбаЕ б€аАаВаНаО аИб… баОаВаОаКбƒаПаНб‹аЙ аВаКаЛаАаД аВ аПб€аОаИаЗаВаОаДаИаМб‹аЙ а’а’аŸ ббƒб‰аЕбб‚аВаЕаНаЕаН. а’ аОб‚аДаЕаЛбŒаНб‹б… баЕаКб‚аОб€аАб… б€аОббаИаЙбаКаОаЙ баКаОаНаОаМаИаКаИ аДаОаЛб аМаИаГб€аАаНб‚аОаВ, аПаО аНаЕаКаОб‚аОб€б‹аМ аОб†аЕаНаКаАаМ, аМаОаЖаЕб‚ аДаОб…аОаДаИб‚бŒ аИ аДаО б‚б€аЕб‚аИТЛ, — аГаОаВаОб€аИб‚бб аВ аИббаЛаЕаДаОаВаАаНаИаИ а’аЈа­.

аŸб€аИ бб‚аОаМ б€баД б€аЕаГаИаОаНаОаВ а аОббаИаИ аОбаОаБаО аЗаАаВаИбаИаМ аОб‚ б‚б€бƒаДаА аМаИаГб€аАаНб‚аОаВ, аИ аДаЕаМаОаГб€аАб„аИб‡аЕбаКаИаЕ аПб€аОаГаНаОаЗб‹ аГаОаВаОб€бб‚ аО б‚аОаМ, б‡б‚аО аВ аОаБаОаЗб€аИаМаОаЙ аПаЕб€баПаЕаКб‚аИаВаЕ бб‚аА аЗаАаВаИбаИаМаОбб‚бŒ аНаЕ аИбб‡аЕаЗаНаЕб‚, аПб€аЕаДбƒаПб€аЕаЖаДаАбŽб‚ баКбаПаЕб€б‚б‹.

ааО аДаАаЖаЕ аИаМаЕбŽб‰аИаЕбб б‡аЕаЛаОаВаЕб‡аЕбаКаИаЕ б€аЕббƒб€бб‹ баКаОаНаОаМаИаКаА аИбаПаОаЛбŒаЗбƒаЕб‚ аНаЕбб„б„аЕаКб‚аИаВаНаО. аЂаАаК, аНаАаПб€аИаМаЕб€, б€аОббаИаЙбаКаИаЕ аКаОаМаПаАаНаИаИ аВ б€аАаЗб‹ аОб‚бб‚аАбŽб‚ аОб‚ аЗаАаПаАаДаНб‹б… аИаНаВаЕбб‚аИб†аИбаМ аВ аОаБбƒб‡аЕаНаИаЕ аИ аПаОаВб‹бˆаЕаНаИаЕ аКаВаАаЛаИб„аИаКаАб†аИаИ б€аАаБаОб‚аНаИаКаОаВ.

а’ баАаМб‹б… аМаЛаАаДбˆаИб… аГб€бƒаПаПаАб… аОб…аВаАб‚ б‚аАаКаИб… аПб€аОаГб€аАаМаМ аВ а аОббаИаИ баОбб‚аАаВаЛбаЕб‚ аОаКаОаЛаО 30% аИ аПаОбб‚аЕаПаЕаНаНаО баНаИаЖаАаЕб‚бб аДаО баИаМаВаОаЛаИб‡аЕбаКаИб… 3-5% аВ баАаМб‹б… бб‚аАб€бˆаИб… аВаОаЗб€аАбб‚аНб‹б… аГб€бƒаПаПаАб…. аŸб€аИ бб‚аОаМ, аНаАаПб€аИаМаЕб€, аВ бб‚б€аАаНаАб… аЁаЕаВаЕб€аНаОаЙ аИ а—аАаПаАаДаНаОаЙ а•аВб€аОаПб‹ аОб…аВаАб‚ 50-аЛаЕб‚аНаИб… б€аАаБаОб‚аНаИаКаОаВ аОаБбƒб‡аЕаНаИаЕаМ аПб€аЕаВб‹бˆаАаЕб‚ 60%, аА аВ аМаЛаАаДбˆаИб… б€аАаБаОб‡аИб… аВаОаЗб€аАбб‚аАб… аОаН аЕб‰аЕ аВб‹бˆаЕ.

  • ТЋаЇаЕаЛаОаВаЕб‡аЕбаКаИаЙ аКаАаПаИб‚аАаЛ аПаОаКаА аНаЕ бб‚аАаЛ аЗаНаАб‡аИаМб‹аМ аМаАаКб€аОбаКаОаНаОаМаИб‡аЕбаКаИаМ б€аЕббƒб€баОаМ, аИ аЕаГаО аВаКаЛаАаД аОбб‚аАаЕб‚бб аНаЕаЗаНаАб‡аИб‚аЕаЛбŒаНб‹аМТЛ, — аКаОаНбб‚аАб‚аИб€бƒаЕб‚ а’аЈа­.
  • а’ аЛаОаВбƒбˆаКаЕ бб‚аАаГаНаАб†аИаИ а аОббаИб аНаАб…аОаДаИб‚бб б 2009 аГаОаДаА: баО бб€аЕаДаНаИаМ б‚аЕаМаПаОаМ б€аОбб‚аА аНаА 0,9% баКаОаНаОаМаИаКаА а аЄ аВ 3,5 б€аАаЗаА аОб‚бб‚аАаЛаА аОб‚ аМаИб€аОаВаОаЙ, аПб€аИаБаАаВаИаВбˆаЕаЙ, аПаО аДаАаНаНб‹аМ а’баЕаМаИб€аНаОаГаО аБаАаНаКаА 31,2%, аПаОб‡б‚аИ аВаДаВаОаЕ аОб‚ аЁаЈа, аГаДаЕ баКаОаНаОаМаИаКаА аВб‹б€аОбаЛаА аНаА 16,2%, аИ аВ 11 б€аАаЗ аОб‚ аšаИб‚аАб, б‡аЕаЙ а’а’аŸ бб‚аАаЛ аБаОаЛбŒбˆаЕ аНаА 101% аЗаА аДаЕббб‚аИаЛаЕб‚аИаЕ.
  • а”аВбƒаКб€аАб‚аНб‹аМ бб‚аАаЛаО аОб‚бб‚аАаВаАаНаИаЕ аОб‚ аДаАаЖаЕ аЗаАбб‚аОаЙаНаОаГаО аЁаЁаЁа , аКаОб‚аОб€б‹аЙ аВ баАаМб‹аЙ б‚баЖаЕаЛб‹аЙ, б‚аЕб€аМаИаНаАаЛбŒаНб‹аЙ аПаЕб€аИаОаД баВаОаЕаГаО ббƒб‰аЕбб‚аВаОаВаАаНаИб — 1979-1990 аГаГ — б€аОб аНаА 1,5% аВ аГаОаД.

т€ЈаŸаО аИб‚аОаГаАаМ 2020 аГаОаДаА а аОббаИб аПаОб‚аЕб€баЛаА аЕб‰аЕ аДаВаЕ аПаОаЗаИб†аИаИ аВ б€аЕаЙб‚аИаНаГаЕ бб‚б€аАаН аПаО а’а’аŸ аНаА аДбƒбˆбƒ аНаАбаЕаЛаЕаНаИб.

аžб‚аКаАб‚аИаВбˆаИббŒ аНаА 65-аЕ аМаЕбб‚аО б аПаОаКаАаЗаАб‚аЕаЛаЕаМ 10 б‚б‹ббб‡ аДаОаЛаЛаАб€аОаВ, а аОббаИб аПб€аОаПбƒбб‚аИаЛаА аВаПаЕб€аЕаД аšаИб‚аАаЙ (10,5 б‚б‹ббб‡аИ аДаОаЛаЛаАб€аОаВ) аИ аœаАаЛаАаЙаЗаИбŽ (10,3 б‚б‹ббб‡аИ), аКаОб‚аОб€б‹б… аЕб‰аЕ 7 аЛаЕб‚ аНаАаЗаАаД аОаПаЕб€аЕаЖаАаЛаА аВ 2,2 аИ 1,5 б€аАаЗаА баОаОб‚аВаЕб‚бб‚аВаЕаНаНаО.

аЂаОб‚ аЖаЕ аПаОаКаАаЗаАб‚аЕаЛбŒ, б€аАббб‡аИб‚аАаНаНб‹аЙ аНаЕ аПаО б€аЕаАаЛбŒаНаОаМбƒ аВаАаЛбŽб‚аНаОаМбƒ аКбƒб€ббƒ, аА аПаО аПаАб€аИб‚аЕб‚бƒ аПаОаКбƒаПаАб‚аЕаЛбŒаНаОаЙ баПаОбаОаБаНаОбб‚аИ, аДаАаЕб‚ а аОббаИаИ 53-аЕ аМаЕбб‚аО аВ аМаИб€аЕ аПаОаЗаАаДаИ аЂбƒб€б†аИаИ, а бƒаМб‹аНаИаИ аИ аŸбƒбб€б‚аО-а аИаКаО аПб€аОб‚аИаВ 49-аЙ аПаОаЗаИб†аИаИ аВ 2013 аГаОаДбƒ.

аžб‚бб‚аАаВаАаНаИаЕ аОб‚ аКб€бƒаПаНаЕаЙбˆаИб… баКаОаНаОаМаИаК аМаИб€аА бƒаВаЕаЛаИб‡аИаВаАаЕб‚бб аПб€аИ аЛбŽаБаОаЙ аМаЕб‚аОаДаИаКаЕ аПаОаДбб‡аЕб‚аА, аПб€аИаВаОаДаИб‚ бб‚аАб‚аИбб‚аИаКбƒ баКаОаНаОаМаИбб‚ аЏаКаОаВ аœаИб€аКаИаН. а’ 2013 аГаОаДбƒ а’а’аŸ аЁаЈа аПаО аНаОаМаИаНаАаЛбƒ аБб‹аЛ аБаОаЛбŒбˆаЕ б€аОббаИаЙбаКаОаГаО аВ 7,3 б€аАаЗаА, аА б‚аЕаПаЕб€бŒ — аВ 14,2 б€аАаЗаА. аšаИб‚аАаЙ аНаАб€аАбб‚аИаЛ аОб‚б€б‹аВ б 4,2 б€аАаЗаА аДаО 10 б€аАаЗ.

аŸаО аŸаŸаЁ аАаМаЕб€аИаКаАаНбаКаИаЙ а’а’аŸ аПб€аЕаВаОбб…аОаДаИб‚ б€аОббаИаЙбаКаИаЙ аВ 5,1 б€аАаЗаА (б…аОб‚б аБб‹аЛаО 4,5 б€аАаЗаА), аА аšаИб‚аАаЙ аОаБаГаОаНбаЕб‚ — аВ 5,9 б€аАаЗаА (аПб€аОб‚аИаВ 4,4 баЕаМбŒ аЛаЕб‚ аНаАаЗаАаД).

аœаАб‚аЕб€аИаАаЛб‹ аПаО б‚аЕаМаЕ

а˜аЗаОаБб€аАаЖаЕаНаИаЕ: rrr

ждать ли прорывов в экономическое светлое будущее?

Александр Виноградов о том, почему ничего нового мировая стагфляция для России не несет

Британский политик Иэн Маклауд в 1965-м, на пике экономического кризиса в Великобритании, стал автором термина «стагфляция». Термин вошел в широкий обиход в 70-е годы прошлого века, который как раз и был периодом той самой стагфляции, действовавшей в мировом масштабе. Затем он был убран на полку в силу потери актуальности, вновь кратковременно вернулся где-то в 2010–2011 годах, когда встали вопросы относительно посткризисного восстановления мировой экономики. Устойчивость, основанная на многочисленных программах вброса ликвидности от мировых ЦБ и правительств, оказалась достаточной, и о стагфляции вновь временно забыли — до нынешнего момента. Подробности — в материале экономического обозревателя «БИЗНЕС Online» Александра Виноградова.

Мы имеем худшее из обоих миров:

не только инфляцию с одной стороны

и застой экономики с другой,

а то и другое вместе.

— Иэн Маклауд, британский политик.

«Отсутствие внятного экономического роста при существенном росте цен прямо бьет по кошелькам, при этом чем выше инфляция, тем заметнее эффект запаздывания зарплат относительно роста цен»

А велики ли риски этой самой стагфляции?

Когда я чуть более полугода назад писал о «демоне инфляции», честно говоря, не предполагал, что ситуация вполне может повернуть на, если можно так выразиться, смежное направление, которое явно хуже, чем просто инфляция. Отсутствие внятного экономического роста при существенном росте цен прямо бьет по кошелькам, при этом чем выше инфляция, тем заметнее эффект запаздывания зарплат относительно роста цен — иначе говоря, обеднение людей становится видимым, и оно никак не компенсируется обогащением как производной от роста экономики. Хуже того, нормальных рабочих рецептов «от стагфляции» не существует, но при этом в недавней истории был стагфляционный период длительностью более десятилетия, сменившийся добротным экономическим ростом. Осталось понять, возможно ли повторение его сейчас, да и вообще — а велики ли риски этой самой стагфляции?

Иэн Маклауд (полагаю, из клана Маклаудов), чья реплика вынесена в эпиграф, продолжил ее словами «у нас что-то вроде стагфляции», чем и зафиксировал в языке данный неологизм. Было это давно, в далеком 1965-м, на пике экономического кризиса в Великобритании. Термин вошел в широкий обиход в 70-е годы прошлого века, который как раз и был периодом той самой стагфляции, действовавшей в мировом масштабе. Затем он был убран на полку в силу потери актуальности, вновь кратковременно вернулся где-то в 2010–2011 годах, когда встали вопросы относительно посткризисного восстановления мировой экономики, точнее, устойчивости этого восстановления. Устойчивость, основанная на многочисленных программах вброса ликвидности от мировых ЦБ и правительств, оказалась достаточной, и о стагфляции вновь временно забыли — до нынешнего момента.

Итак, что же произошло?

«Постковидное восстановление мировой экономики нестабильно по географическому признаку, где-то очередной локдаун и бунты граждан (как в той же Австралии), где-то ситуация более-менее нормальна»

Бьют рекорды цены на продовольствие

Надо понимать, что демон инфляции все же вырвался на свободу. Безудержное вливание ликвидности на рынки и в карманы потребителей не прошло даром, денежная волна прошла свой путь от инфляции цен активов к инфляции издержек, а через нее — к инфляции потребительской. Так, можно вспомнить недозаполненные хранилища и лютые цены на газ в Европе, серьезный рост их в Азии, активное подметание Китаем всех возможных запасов угля (кроме австралийских, которые он не хочет брать по политическим причинам) и т. п. Очевидно, что рост цен на энергоносители с некоторым лагом отразится на ценах всего спектра товаров и услуг. Масла в огонь добавляет ожидание холодной зимы в Северном полушарии. Любопытно, что минимальная (на начало осени) площадь арктических льдов в этом году максимальна за 9 лет, так что, скорее всего, и по снегу будет выход за пределы стандартного отклонения от многолетней средней уже третий год подряд, и в этом, полагаю, вновь окажется виноват «углеродный след».

Далее, бьют рекорды цены на продовольствие. Индекс цен продуктов питания FAO (продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН) в сентябре вновь вырос. Это наблюдается второй месяц подряд (т. е. обусловленное урожаем удешевление сошло на нет) и достигло рекордных значений за последние 10 лет, с сентября 2011 года. Данный индикатор, отслеживающий 95 важнейших продовольственных товаров, прибавил 1,2% за месяц и 32,8% в годовом выражении. Важно здесь то, что от текущих уровней уже близко пики конца 2010 – начала 2011 годов, что тогда было обусловлено серьезнейшими неурожаями в планетарном масштабе и обернулось чередой политических протестов, позже названных «арабской весной».

Помимо этого, в общий рост цен вкладываются и иные факторы. Постковидное восстановление мировой экономики нестабильно по географическому признаку, где-то очередной локдаун и бунты граждан (как в той же Австралии), где-то ситуация более-менее нормальна. Итогом этого является закономерный разрыв мировых производственных цепочек, порушенные поставки по принципу just-in-time, а через это — возникшее стремление нарастить личные запасы и закономерный рост цен и на саму продукцию, и на логистические услуги. Раскручивание инфляционной спирали идет и со стороны потребителей: так, некоторое время назад сообщалось о начавшемся в Европе давлении профсоюзов на работодателей с целью увеличения зарплат сотрудников.

Прогнозируется заметное замедление экономического роста в мире

С другой стороны, прогнозируется заметное замедление экономического роста в мире. Во-первых, причиной тому стало исчерпание резервов постковидного восстановления: фактически реализующийся отложенный спрос лишь возвращает ситуацию к норме, а не выводит ее на позитивную траекторию. Во-вторых, этот рост в самое ближайшее время будет прибит вниз в силу намеченного сокращения эмиссионных программ, те же США явно намерены подворачивать кран уже с ноября с обнулением к лету и выходом на повышение ставки к концу следующего года. Это опять же будет иметь планетарный эффект с укреплением доллара и девальвацией валют развивающихся стран, что дополнительно ударит по их экономикам, поскольку у них возникнет сложность с закупкой и обновлением оборудования, и этот фактор сильнее, чем отталкивание других стран от рынка посредством передевальвации. Наконец на первые полосы выходит Китай, где, похоже, намечается целенаправленный погром в перекормленном кредитами строительном секторе. Это то, что делать давно пора, насыщение экономики «зомби»-фирмами действительно опасно, но строительный сектор имеет очень сильный мультипликатор воздействия на смежные отрасли, и эффект от такого «наведения порядка» пойдет по всей китайской экономике.

Кстати, любопытно то, что для России эта ситуация в целом нейтральна, негатива много я здесь не вижу. Связано это с тем, что ничего нового мировая стагфляция для РФ не несет, поскольку она в стране длится уже 8 лет. Рост экономики за эти годы минимален, плюс сменялся минусом, инфляция никуда не делась, а реальные доходы населения, как сообщает Счетная палата, ушли куда-то на уровень 2010–2011 годов. В этом смысле даже наблюдаемый рост цен на продукцию российского экспорта (энергоносители и продовольствие в первую очередь) ничего особо не даст — приток валюты аккумулируется в резервах и трансформируется в отток капитала, а не в просачивание этих денег в карманы граждан страны.

Теперь о том, что с этим можно сделать.

Конечно, есть дикая и нищая Африка

В 80-е годы прошлого века мир вышел из стагфляционной ловушки посредством резкой трансформации всей мировой схемы экономической деятельности — через активный переход к столь же активному взаимодействию развитых и развивающихся стран. Проще говоря, принялся выводить производства в Китай (и не только), где к тому моменту скончался Мао Цзэдун, была убрана «банда четырех», затем в мир иной ушел Хуа Гофэн и его место занял реформатор Дэн Сяопин. При этом инфраструктура для такого взаимодействия была заложена еще при Мао, во время его встречи с Ричардом Никсоном за 10 лет до того. Итогом же стало то, что на рынок вывалились тонны и тонны самых разнообразных недорогих товаров, что прибило инфляцию, удешевило поставки, позволило переформировать производственные цепочки и т. д. Мир получил новый толчок в развитии.

Сейчас такой возможности уже нет, и про это я уже неоднократно говорил. Да, конечно, есть дикая и нищая Африка, но разница между США и Китаем тогда была куда больше, чем между Китаем и Африкой сейчас, иначе говоря, такой большой выгоды от переноса производств получить уже невозможно. Привычный же за последнее десятилетие эмиссионный путь тоже перестал приносить значимый эффект. Прорывов в производительности не наблюдается: вся эта история с ESG была и остается политической, а не экономической. Американский IT-сектор тащит уже три десятка лет и в общем уже тоже подустал. Китайские же усилия совершить качественный скачок на тотальной цифровизации в управлении экономикой, конечно же, выглядят перспективно (с обывательской точки зрения), но и здесь внятный результат, т. е. ожидаемый прирост в эффективности, никак не гарантирован.

На выходе, скорее всего, будет та самая secular stagnation — вековая стагнация. Инфляция со временем утрясется, ковид станет привычным эндемиком, производственные цепочки восстановятся, равно как и логистика поставок. Но для экономических рывков, для хоть сколько-то масштабных мировых прорывов в светлое и более богатое будущее я в целом оснований не вижу.

Лишь локально — и почти всегда за счет ближнего своего.

Российская экономика обречена на медленный рост? Как сойти с «мертвой» точки в 2%?

НРА подготовило аналитический обзор: «Российская экономика обречена на медленный рост? Как сойти с «мертвой» точки в 2%?».

  • По прогнозам НРА, восстановительный рост экономики России за 2021 год составит около 4.2%-4.4%. Наибольший вклад в это восстановление вносит внутренний спрос, как потребительский, так и инвестиционный. Драйверами восстановления экономики также являлись строительный сектор, производство полезных ископаемых и грузооборот транспорта. Уверенному восстановительному росту также поспособствовала и вакцинация. Она позволила не вводить «сплошной» локдаун, а ограничиваться «точечными» методами реагирования. Также вакцинация снизила ценовое давление.
  • Однако, НРА считает, что драйверы восстановительного роста уже исчерпали себя в декабре 2021 года. По самым оптимистическим прогнозам, рост ВВП в 2022 года не составит выше 2.5%, а в базовом сценарии составит не выше 2%-2.3%. Однако, такой рост для развивающегося рынка слишком мал и свидетельствует о стагнации экономики, а не ее развитии. Для достижения страной своих социальных и экономических целей необходим ежегодный рост как минимум в 3.5%, а лучше выше.
  • Низкий потенциал роста российской экономики, в первую очередь, вызван низкими темпами прироста инвестиций. Так, доля инвестиций в основной капитал к ВВП в России в среднем с 2013-2020 года составляла 23%, а на развивающихся рынках с более высокими темпами роста она превышает 30%-35%. Грядущее ужесточение бюджетной и денежно-кредитной политики может способствовать сокращению прироста инвестиций.
  • Вторым препятствием для роста является отрицательный прирост рабочей силы при стабильно низкой производительности труда. Демографическая проблема существенно возросла в 2020-2021 году из-за избыточной смертности от новой коронавирусной инфекции и сокращения потока трудовых мигрантов. По прогнозам Счетной палаты РФ, К 2024 году число россиян еще сократится на 1.7 млн. человек. Для преодоления «демографической ямы» производительность труда в России должна расти темпами 4%-4.5% по показателю ВВП на одного занятого. 
  • Низкая прибыльность в отраслях с избыточной занятостью также является препятствием к росту. В таких отраслях, как легкая промышленность, электроэнергетика, машиностроение и сектор услуг, рентабельность активов остается не только выше ставки по кредитам предприятиям, но и ниже депозитных ставок. Это ведет к тому, что бизнесу крайне невыгодно вкладывать инвестиции в эти отрасли. Проблема усугубляется низким перетоком рабочей силы из отрасли в отрасль. 
  • В-четвертых, потенциал роста ВВП в России ограничен узкой базой роста, а именно ростом потребительского спроса. Однако, в условиях вялорастущих располагаемых денежных доходов населения и в свете ужесточения денежно-кредитной политики и кредитования не стоит ожидать лишь сокращение потребительского спроса.
  • В-пятых, росту экономики препятствуют такие факторы, как разобщённость инвестиционных приоритетов государственной политики и бизнеса, а также неверие бизнеса в будущее российской экономики. Последнее усиливается геополитической напряженностью и общей усталости населения от ограничительных противоэпидемических мер. 


Какие шаги необходимо предпринять для преодоления «проклятия 2%»?


В первую очередь, усилия должны быть направлены на обеспечение роста производительности труда и инвестиций. Нужен «разворот» на новые услуги и на растущие рынки (в том числе, в части обеспечения как подвижности населения, так и переезда высвобождающихся занятых из региона в регион). Необходим поиск возможных проектов (в конкретных сферах), по критерию наличия недоиспользуемого потенциала развития и/или наличию «узких мест». В приоритете должны быть информационно-коммуникационные технологии (интенсивное развитие уже идет), отрасли, связанные с энергопереходом, биотехнологии (на горизонте 2020-2030 гг.), робототехника, новые материалы (нанотехнологии и др.), новая энергетика, когнитивные технологии. При этом нужно обеспечить макроэкономическую стабильность и ускорить структурные реформы и преобразования, которые будут способствовать устойчивому инвестиционному климату, росту доходов и повышения отдачи от труда. 



Риск стагнации — Финансы и развитие, июнь 2016 г.

Финансы и развитие, июнь 2016 г., том. 53, № 2

Хуэйдан Лин


Сохраняющиеся экономические проблемы делают зону евро уязвимой перед продолжительным медленным ростом

С начала мирового финансового кризиса реальный объем производства в зоне евро не поспевает за населением. В результате объем производства на человека остановился, и сейчас объем производства в зоне евро составляет всего 40 000 долларов на человека, что примерно на 16 000 долларов меньше, чем в США.S. уровень после поправки на разницу в цене. Это самый большой разрыв с 1991 года, когда возник Экономический и валютный союз (см. рис. 1).

Еврозона — не единственное место, где кризис оставил шрамы. Ожидается, что в странах с развитой экономикой в ​​целом темпы роста потенциального объема производства — максимального количества товаров и услуг, которые экономика может произвести на полную мощность, — увеличатся лишь незначительно и останутся ниже докризисного уровня в течение следующих пяти лет (IMF, 2015). ).

Эти сдержанные среднесрочные перспективы особенно тревожны для еврозоны, учитывая высокий уровень безработицы и государственного и частного долга в некоторых странах-членах.Более того, после нескольких лет вялого роста возможности политического маневра ограничены. Высокий уровень безработицы и долга, а также ограничения в принятии политических решений делают зону евро уязвимой перед потрясениями, которые могут привести к длительному периоду низкого экономического роста, который часто называют «стагнацией».

Более низкий рост для более длинного

Хотя потенциальный выпуск нельзя наблюдать, его можно оценить с помощью производственной функции — экономической модели, которая рассчитывает выпуск экономики на основе ключевых ресурсов (труда и капитала) и того, насколько эффективно они используются.Применительно к зоне евро результаты показывают, что перспективы увеличения затрат труда и капитала, а также их более эффективного использования остаются слабыми. В результате ожидается, что темпы роста зоны евро при ее полном потенциале вырастут лишь незначительно с 0,7 процента в 2008–2014 годах до примерно 1,1 процента в 2015–2020 годах, что значительно ниже среднего показателя 1999–2007 годов, составлявшего 1,9 процента


При этом доля пожилых людей в населении растет, а доля людей трудоспособного возраста (15–64 лет) сокращается.Поскольку склонность к присоединению к рабочей силе обычно начинает ослабевать после 50 лет, средний уровень участия в рабочей силе снижается. В то же время ожидается, что основной капитал будет медленно расти. Запас капитала увеличивается, когда новые инвестиции опережают скорость износа этого запаса (амортизация). Этого не произошло в зоне евро, где инвестиции в бизнес умеренно выросли с 2013 г. и достигли уровня 2008 г. только в 2015 г. (см. рис. 2). Другими словами, еврозона по-прежнему страдает от слишком малого количества рабочих и слишком малых инвестиций.

Область также страдает от слабого роста производительности (то есть выработки на рабочий час). Эмпирические исследования показывают, что медленный прогресс в повышении эффективности использования труда и капитала в зоне евро, особенно в сфере услуг, является основной причиной увеличения разрыва в производительности с Соединенными Штатами. Более медленное повышение эффективности и более низкий рост производительности в сфере услуг, в свою очередь, отражают задержку внедрения и распространения информационных и коммуникационных технологий. В отличие от США, где объем производства на одного работника сферы услуг превысил докризисный пик, рост в зоне евро был постепенным, а производительность остается ниже докризисного пика в таких странах, как Германия и Италия.

Кроме того, рост эффективности использования труда и капитала в Соединенных Штатах, вероятно, замедлится в будущем, что, вероятно, повлияет на другие страны с развитой экономикой (IMF, 2015). Кроме того, внедрение и продвижение инноваций требует гибкости и приспособляемости. Без быстрых действий по решению структурных проблем в зоне евро, таких как трудности с увольнением рабочих или снижение заработной платы, а также неблагоприятная деловая среда для стартапов, распространение новых технологий может быть отложено.

Наследие кризиса сохраняется

Некоторые проблемы, такие как высокий уровень безработицы и высокий государственный и частный долг, возникли еще до кризиса.Хотя возвращение к умеренному росту должно в некоторой степени помочь решить эти проблемы, без решительной политики, направленной на улучшение перспектив роста и активизацию инвестиций, безработица и задолженность останутся препятствием для экономического роста. Высокий долг может сдерживать новые инвестиции, а высокий уровень безработицы может сдерживать развитие человеческого капитала (например, задерживая инвестиции в образование и здравоохранение)


Уровень безработицы в зоне евро остается высоким, особенно среди молодежи и тех, кто длительное время не имеет работы, что повышает риск утраты навыков и сохранения высокого уровня безработицы.Несмотря на недавнее улучшение, уровень безработицы остается выше 10 процентов в зоне евро и намного выше в некоторых странах — например, почти 25 процентов в Греции. Среди безработных в зоне евро более половины не имеют работы более 12 месяцев — доля безработных колеблется от одной четверти в Финляндии до почти трех четвертей в Греции. Высокий уровень безработицы среди молодежи также может привести к появлению «потерянного поколения» рабочих


Прогнозируется, что в среднесрочной перспективе так называемый естественный уровень безработицы — уровень, при котором спрос и предложение рабочей силы находятся в равновесии, а динамика занятости и заработной платы не создает инфляционного давления, — по прогнозам, останется в Италии выше, чем во время кризиса. и очень медленно снижаются во Франции.В то время как естественный уровень, как ожидается, упадет в Испании, ожидается, что он останется выше 15 процентов в течение следующих пяти лет. В одном сценарии для зоны евро в целом, исходя из исторических соотношений между выпуском продукции и безработицей, может потребоваться около четырех лет, чтобы снизить уровень безработицы до среднего уровня 2001–2007 годов без устойчивого ускорения роста. Для стран с более высоким уровнем безработицы и/или более низкими темпами роста (таких как Греция, Италия, Португалия и Испания) потребуется еще больше времени.Эффективное осуществление текущих структурных реформ могло бы сократить это время за счет увеличения потенциального роста и/или обеспечения более быстрого реагирования на рост при приеме на работу


В дополнение к высокому государственному долгу, из-за которого странам сложно использовать политику расходов и налогообложения для стимулирования экономики, долг частного сектора должен быть дополнительно сокращен, чтобы обеспечить новые инвестиции. Соотношение нефинансового корпоративного долга к собственному капиталу снизилось в большинстве стран еврозоны, поскольку компании выплатили займы. Однако сокращение долга во многих случаях сопровождалось сокращением инвестиций, резким увеличением сбережений и ростом безработицы.Исследование МВФ показало, что в более ранних эпизодах значительного сокращения корпоративного долга впоследствии сокращается в среднем две трети увеличения долга во время кредитных бумов (IMF, 2013). Если сокращение долга в зоне евро пойдет по тому же пути, фирмам предстоит пройти долгий путь по погашению долга, что может значительно задержать восстановление инвестиций. Домохозяйства в некоторых странах еврозоны также страдают от высокого долга. Хотя отношение долга домохозяйств к ВВП снизилось на 10–20 процентных пунктов в странах с высоким уровнем долга, оно по-прежнему значительно превышает уровень, существовавший до бума, что повышает вероятность того, что долг еще какое-то время будет сдерживать потребительские расходы.

Страхование от ударов

Базовый прогноз для еврозоны по-прежнему предусматривает сдержанный рост и инфляцию в среднесрочной перспективе. Это отражает влияние высокого уровня безработицы, тяжелого долгового бремени и слабых балансов, которые подавляют спрос, а также давних структурных недостатков, таких как негибкий рынок труда и чрезмерно защищенный рынок товаров, которые подавляют потенциальный рост. Более того, эти факторы взаимосвязаны: более низкий потенциальный рост затрудняет сокращение долга, а высокий уровень безработицы и низкий уровень инвестиций наносят ущерб накоплению капитала и снижают потенциальный рост.

Слабые среднесрочные перспективы делают зону евро восприимчивой к негативным потрясениям, таким как очередное глобальное замедление, которые могут подтолкнуть экономику к стагнации, поскольку они не в состоянии реагировать с помощью макроэкономической политики (например, снижение налогов и/или увеличение расходов). . Более того, нерешенные проблемы кризиса могут усилить эти потрясения. Например, рынки могли бы провести переоценку устойчивости стран с высоким уровнем долга; последующие более высокие затраты по займам, в свою очередь, повысят риск долговой спирали дефляции.

Экономическая модель, используемая для имитации воздействия шоков на зону евро, делает несколько допущений: при нулевых процентных ставках денежно-кредитная политика не может сделать гораздо больше для стимулирования экономики, а высокий долг ограничивает использование налогово-бюджетной политики за пределами действия автоматических стабилизаторы, такие как пособия по безработице

В этом сценарии несколько событий, таких как рост геополитической напряженности, политический кризис в Европейском союзе или снижение ожиданий роста, могут вызвать внезапное падение доверия инвесторов.Затем последуют более низкие цены на акции, а также 25-процентное снижение роста инвестиций (примерно с 2 до 1,5 процента в год) по сравнению с базовым прогнозом. Это по-разному повысит отношение государственного долга к ВВП в зоне евро, в зависимости от уровня долга конкретной экономики. Обеспокоенность рынка по поводу устойчивости долга также усилится в странах-должниках. Суверенные и корпоративные процентные ставки вырастут на полный процентный пункт в Греции, Ирландии, Италии, Португалии и Испании — аналогично увеличению доходности 10-летних суверенных облигаций Испании в конце июня и июле 2012 года.

Эти результаты подчеркивают уязвимость еврозоны к снижению роста. К 2020 году уровень производства в зоне евро будет почти на 2 процента ниже базового прогноза. В результате потребуется еще три-четыре года (по сравнению с базовым прогнозом), чтобы объем производства достиг своего полного потенциала. Стоимость заимствований увеличится, особенно в Греции, Ирландии, Италии, Португалии и Испании. Уровень безработицы и отношение государственного долга к ВВП также увеличатся. Темпы инфляции снизятся, что в ближайшее время приблизит зону евро к дефляции (см. рис. 3).

Снижение уязвимости

Слабые среднесрочные перспективы и ограниченный потенциал использования экономической политики для стимулирования экономики делают зону евро уязвимой перед потрясениями, которые могут привести к длительному периоду низкого роста и низкой инфляции. Страхование от таких рисков потребует широкого и сбалансированного набора политик. Такая политика должна выходить за рамки смягчения денежно-кредитной политики, которая была основным инструментом стимулирования экономики еврозоны. Банки, являющиеся оплотом европейской финансовой системы, должны находиться под более строгим надзором и должны быстрее списывать безнадежные кредиты со своих счетов, чтобы они могли давать больше.Политики должны способствовать реструктуризации нездоровых, но жизнеспособных компаний, чтобы сократить долг и позволить им снова начать инвестировать. Власти также должны провести структурные реформы для повышения производительности и повышения потенциального роста и, когда они в состоянии, увеличить расходы для повышения спроса, что будет способствовать экономическому росту.■

Каталожные номера:

Международный валютный фонд (МВФ), 2013 г., «Задолженность и сокращение доли заемных средств в зоне евро», Политика зоны евро, 2013 г. Консультация по статье IV Документ по избранным вопросам, Отчет МВФ по стране 13/232 (Вашингтон).

——— , 2015, «Куда мы идем? Перспективы потенциального объема производства», World Economic Outlook , Глава 3 (Вашингтон, апрель)

Мнения, высказанные в статьях и других материалах, принадлежат авторам; они не обязательно отражают политику МВФ.

Застой в экономике США из-за старения рабочей силы?

Чиранно Маркон Соарес/Федеральный резерв Миннеаполиса

Опасения по поводу влияния старения работников на американский рынок.Рынок труда S. обычно останавливается на надвигающемся цунами выхода на пенсию, истощающем рабочую силу — кто заполнит пустующие рабочие места ?! Но недавние исследования указывают на другую динамику, которая может иметь столь же серьезные последствия, особенно для начинающих предпринимателей и молодых работников.

Новая статья экономиста-исследователя Федерального резервного банка Миннеаполиса Никласа Энгбома из Нью-Йоркского университета «Динамика фирм и рабочих на стареющем рынке труда» начинается с описания двух параллельных явлений — старения рабочей силы США и упадка фирм и рабочих мест. динамизм.

Создается меньше новых фирм, а старые фирмы закрываются реже. В то же время мобильность с одной работы на другую существенно снизилась, а рост имел тенденцию к снижению.

В 1980-х годах рабочие в возрасте 45 лет и старше составляли менее 30 процентов рабочей силы; теперь они составляют почти 45 процентов рабочих. Что касается рабочих мест и фирм, то некоторые тенденции вызывают озабоченность. Создается меньше новых фирм, а старые закрываются не так часто — отсутствие оттока, которое может сигнализировать об экономической стагнации.

В то же время мобильность с работы на работу существенно снизилась — опять же, потенциально тревожный признак. Более того, как отмечает Энгбом, с начала века экономический рост имеет тенденцию к снижению.

Существует ли причинно-следственная связь между старением рабочей силы и снижением динамизма рабочих мест/фирмы и экономического роста? Да, в статье Энгбома говорится: «Старение рабочей силы объясняет значительную долю этих фактов».

Используя модель взаимодействия возрастного состава рабочей силы, динамики работников и динамики фирм, анализ показывает, что старение в Соединенных Штатах является причиной значительной доли снижения динамики фирм и работников за последние 30 лет.Сравнение данных по штатам США подтверждает эти оценки.

Пожилые работники, меньшая мобильность, меньше новых фирм и рабочих мест


Энгбома основана на наблюдении, что пожилые работники с меньшей вероятностью будут искать новую работу или создавать новые фирмы. Почему? Короче говоря, потому что они вполне счастливы там, где они есть. Ход их карьеры — поиск лучшей работы и принятие ее при появлении подходящих вариантов — привел многих пожилых работников к ситуации, когда «альтернативные издержки» — то, чем им придется пожертвовать — смены работы или запуска стартапов, относительно высоки. .Это нежелание означает, что по мере старения состава рабочей силы мобильность с работы на работу и создание новых фирм снижаются.

Есть ли причинно-следственная связь? Да, в статье Энгбома говорится: «Старение рабочей силы объясняет значительную долю этих фактов».

Но это «композиционное» воздействие — только половина дела. При включении в общую макроэкономику композиционные эффекты также имеют «эффект равновесия», предполагает Энгбом. Молодые фирмы создают большие рабочие места, поэтому чем меньше новых фирм, тем меньше новых возможностей для трудоустройства.Это, в свою очередь, означает меньшую мобильность рабочих мест. Кроме того, поскольку пожилые работники обычно получают более высокую заработную плату, чем молодые работники на той же должности, относительное отсутствие молодых людей препятствует созданию фирм и рабочих мест, поскольку предприниматели столкнутся с более высокими затратами на оплату труда.

Модель трех теорий

Для проверки теории требуется математическая модель, объединяющая три элемента, каждый из которых представляет собой отдельную гипотезу динамики труда или фирмы. Первая называется «лестницей качества ». Представление о динамике и росте фирм посредством созидательного разрушения, идея о том, что фирмы рождаются и умирают последовательно по мере того, как распространение технологий позволяет одним процветать больше, чем другим.Вторая модель карьерной лестницы модели рабочей мобильности, в которой работники увеличивают свой заработок, ища лучшую работу в разных фирмах. Третий элемент — это предпринимательский выбор — процесс, посредством которого люди решают в ходе своей карьеры заняться новой работой, начать новый бизнес или остаться на своей текущей должности.

Пожилые работники с меньшей вероятностью будут искать новую работу или создавать новые фирмы, что означает меньше новых возможностей трудоустройства. Они также получают более высокую заработную плату, что увеличивает затраты на создание фирм и рабочих мест.

Модель, построенная на этих принципах, хорошо тестируется на данных. Энгбом смотрит на оценки модели и фактические данные США по рабочей силе и переменным динамики компаний — возрастным тенденциям в мобильности рабочих мест и переходу от занятости к безработице в предпринимательской деятельности — и находит точные совпадения.

Количественные оценки

Показав способность модели точно воспроизводить динамику фирм и рабочих мест, Энгбом затем использует ее для количественной оценки более широких последствий старения на рынке труда и экономике в целом.Модель предполагает, что старение рабочей силы в США, в основном из-за снижения рождаемости, привело к существенному снижению динамики фирм и работников.

На пожилую рабочую силу приходится 40 процентов сокращения создания новых фирм с 1986 по 2016 год и более 60 процентов сокращения перераспределения рабочих мест. Кроме того, на старение приходится более 80 процентов снижения мобильности с работы на работу.

Общий темп экономического роста также снизился на 0,3 процентных пункта в год. Объяснение: Меньшая предпринимательская активность пожилых работников означала меньшее количество новых фирм, что замедляло процесс созидательного разрушения, ведущего к повышению производительности.Оценки модели также показывают, что старение приводит к большему неравенству в оплате труда и снижению доли труда.


Таким образом, модель дает убедительное объяснение сокращения рабочих мест и динамизма фирм, а также снижения темпов экономического роста. Старение рабочей силы имеет как композиционные эффекты (снижение мобильности рабочих мест и создание фирм пожилыми работниками), так и эффекты равновесия (молодые работники сталкиваются с сокращением новых возможностей, поскольку открывается меньше новых фирм, а потенциальные предприниматели разочаровываются в более жестких условиях найма).Комбинированное воздействие – это потеря работы, фирмы и макроэкономической жизнеспособности.

Основываясь на этих выводах, Энгбом предлагает дополнительные вопросы. Верно ли это объяснение для других стран со стареющим населением? В какой степени, например, политика стимулирования иммиграции может повысить динамизм рынка труда США?

%PDF-1.4 % 137 0 объект > эндообъект внешняя ссылка 137 97 0000000016 00000 н 0000002309 00000 н 0000002511 00000 н 0000002664 00000 н 0000002729 00000 н 0000002760 00000 н 0000003652 00000 н 0000003904 00000 н 0000003988 00000 н 0000004076 00000 н 0000004181 00000 н 0000004407 00000 н 0000004458 00000 н 0000004520 00000 н 0000004705 00000 н 0000004834 00000 н 0000004896 00000 н 0000005051 00000 н 0000005262 00000 н 0000005324 00000 н 0000005480 00000 н 0000005628 00000 н 0000005831 00000 н 0000005892 00000 н 0000006037 00000 н 0000006181 00000 н 0000006381 00000 н 0000006442 00000 н 0000006597 00000 н 0000006747 00000 н 0000006916 00000 н 0000006977 00000 н 0000007038 00000 н 0000007212 00000 н 0000007273 00000 н 0000007334 00000 н 0000007395 00000 н 0000007558 00000 н 0000007619 00000 н 0000007680 00000 н 0000007741 00000 н 0000007803 00000 н 0000007864 00000 н 0000007924 00000 н 0000008072 00000 н 0000008239 00000 н 0000008428 00000 н 0000008489 00000 н 0000008550 00000 н 0000008610 00000 н 0000008659 00000 н 0000008725 00000 н 0000008844 00000 н 0000008964 00000 н 0000009081 00000 н 0000009199 00000 н 0000009314 00000 н 0000009431 00000 н 0000009549 00000 н 0000009667 00000 н 0000009785 00000 н 0000009900 00000 н 0000010017 00000 н 0000010135 00000 н 0000010253 00000 н 0000010371 00000 н 0000010486 00000 н 0000010603 00000 н 0000010721 00000 н 0000010839 00000 н 0000010957 00000 н 0000011072 00000 н 0000011189 00000 н 0000011307 00000 н 0000011426 00000 н 0000011545 00000 н 0000011664 00000 н 0000011784 00000 н 0000011902 00000 н 0000012044 00000 н 0000012917 00000 н 0000013622 00000 н 0000014285 00000 н 0000014709 00000 н 0000016452 00000 н 0000016517 00000 н 0000016754 00000 н 0000016947 00000 н 0000017240 00000 н 0000017550 00000 н 0000018439 00000 н 0000018981 00000 н 0000019094 00000 н 0000028079 00000 н 0000036717 00000 н 0000002809 00000 н 0000003630 00000 н трейлер ] >> startxref 0 %%EOF 138 0 объект > эндообъект 139 0 объект 17}\n/#) /U (QsO82~?Af

Экономика Японии: два потерянных десятилетия и сколько еще?

С тех пор, как в начале 1990-х лопнули пузыри цен на акции, сменявшие друг друга правительства Японии увеличивали бюджетные расходы за счет бюджетного дефицита, чтобы стимулировать экономику.Следовательно, государственные облигации значительно накопились. Отношение государственных облигаций к ВВП увеличилось с 42% в 1990 г. до 191% в 2018 г. Помимо бюджетных расходов при дефиците бюджета, нынешнее правительство Японии, начиная с января 2013 г., настоятельно призвало Банк Японии (БЯ) внедрить масштабное смягчение денежно-кредитной политики за счет покупки государственных и частных ценных бумаг для стимулирования бизнеса. Хотя Банк Японии расширял денежную массу задолго до 2013 года, скорость расширения с тех пор значительно ускорилась.Следовательно, денежная база увеличилась в 4,05 раза с 2012 по 2018 год по сравнению с 1,26 раза за предыдущие шесть лет, 2006-2012 годы.

Несоответствие между индикаторами расхода и запаса

Нынешнее правительство заявило, что японская экономика уже восстановилась благодаря монетарному смягчению. Однако Япония сталкивается с несоответствием между переменными потоков и запасов. Nikkei 225 Stock Average действительно вырос с 8 500 иен в ноябре 2011 г. до 24 000 иен в октябре 2018 г. и по-прежнему превышает 22 000 иен (по состоянию на 17 сентября 2019 г.).Уровень безработицы снизился с 4,0% в 2013 г. до 2,3% в 2018 г. Однако индекс потребительских цен (ИПЦ), потребление и ВВП практически не отреагировали на масштабное смягчение денежно-кредитной политики Банка Японии (см. рис. 1 и 2). Это означает, что нынешняя политика не стимулирует реальную экономическую активность, пока возникают пузыри цен на активы.

Кроме того, политические вмешательства могут манипулировать курсами акций вверх. Фактически Государственный пенсионный инвестиционный фонд и Банк Японии приобрели значительное количество биржевых фондов, которые поддержали бы цены на акции.В настоящее время они являются крупнейшими владельцами четверти всех компаний, котирующихся в первой секции Токийской фондовой биржи, с более чем семью процентами ценных бумаг этой категории.

Правительство перечисляет эти хорошие и плохие экономические показатели параллельно и заявляет, что политика в какой-то степени добилась успеха. Однако может быть бессмысленно подсчитывать и просто сравнивать количество хороших и плохих аспектов. Эти факты подразумевают, что массовое смягчение денежно-кредитной политики с выпуском государственных облигаций не влияет на реальную сторону экономики.Он просто создает пузыри цен на акции и увеличивает финансовые активы домохозяйств, не стимулируя потребление.

В стандартных макроэкономических моделях большее богатство домохозяйств ведет к увеличению потребления домохозяйств. В действительности, однако, потребление не увеличилось с расширением имущества домохозяйств, как видно из рисунка 2. Это связано с тем, что большинство моделей не учитывают дефицит совокупного спроса, от которого страдает японская экономика. Они приписывают экономическую стагнацию либо сокращению предложения, либо таким рыночным искажениям, как вялая корректировка заработной платы и цен, кредитные ограничения, монополистическое поведение рабочих и фирм и так далее.

Вводя предпочтение богатства в динамическую макроэкономическую модель вместо этих рыночных искажений, мы можем справиться с долговременным дефицитом совокупного спроса и несоответствием между переменными потока и запаса. Применяя эту идею к японской экономике, в этой статье объясняется несоответствие между потреблением и наличием финансовых активов, а также анализируются последствия различных политик, принятых в Японии.

Предпочтение по богатству и дефицит совокупного спроса

Прежде чем приступить к анализу, кратко рассмотрим динамическую макроэкономическую модель с предпочтениями по ликвидности и богатству.Предположим, что домохозяйства имеют полезность потребления u (c), где c — потребление; v (m) обозначает предпочтение ликвидности для мотива сделки, где m — реальные остатки; и ω (a) означает предпочтение богатства, где a — их финансовые активы. Финансовые активы a состоят из остатков реальных денег m и процентных активов b (а именно, облигаций и акций), и, таким образом, a = m + b. Их динамическое оптимизационное поведение дает следующее уравнение Рамсея и функцию спроса на деньги. В устойчивом состоянии они равны


, где R — номинальная процентная ставка, π — уровень инфляции (или дефляции, если он отрицательный), а ρ — субъективная учетная ставка.Предполагается, что уровень инфляции π увеличивается с увеличением отношения совокупного спроса к выпуску при полной занятости. При дефиците совокупного спроса π отрицательно, что означает дефляцию.

Левая часть уравнения Рамсея представляет межвременную предельную норму замещения в потреблении, или желание потреблять сейчас, а не позже. Если это желание меньше (больше), чем выгода от владения финансовыми активами, представленная в правой части, домохозяйство уменьшит (увеличит) потребление.Таким образом, домохозяйство определяет потребление таким образом, чтобы обе величины уравнивались. Выгода от владения финансовыми активами представляет собой сумму премии за владение богатством ω’ (a) / u’ (c) и процентной ставки R в случае процентного актива b, а также сумму премии за владение богатством ω’ (a) / u’ (c) и премию за ликвидность v’ (m) / u’ (c) в случае денег m. Функция спроса на деньги получается из выбора портфеля между деньгами и процентными активами, подразумевая, что номинальная процентная ставка R равна премии за ликвидность v’ (m) / u’ (c).

В этой ситуации восстановление бизнеса описывается следующим образом: если потребление слишком мало для достижения полной занятости, возникает дефляция и реальные денежные остатки (и, следовательно, общие финансовые активы домохозяйства) увеличиваются, что снижает как предельную полезность денежных запасов для транзакции мотив и предельная полезность владения финансовыми активами из-за предпочтения богатства, а также стимулирует потребление. В конце концов, потребление увеличивается, и полная занятость восстанавливается. Вместо снижения цен увеличение номинальной денежной массы может также напрямую увеличивать реальные денежные остатки и, следовательно, оказывает такое же влияние на потребление.Таким образом, смягчение денежно-кредитной политики должно положительно сказаться на потреблении.

Теперь предположим, что люди сохраняют предпочтение богатства, даже если они богаче, так что предельная полезность вложений финансовых активов ω’ (a) не снижается в достаточной степени по мере увеличения их вложений финансовых активов. Даже в этом случае потребление может достигать уровня полной занятости, пока производственные мощности невелики. Однако по мере повышения производительности и увеличения выпуска при полной занятости увеличение реальных денежных остатков из-за дефляции или смягчения денежно-кредитной политики центрального банка не может в достаточной степени стимулировать потребление для достижения полной занятости, что приводит к устойчивому состоянию с дефицитом совокупного спроса и устойчивой дефляцией.

Японский чемодан

Этот результат согласуется с японским случаем. Потребление увеличивалось по мере накопления финансовых активов до конца 1980-х годов, но перестало расти в 1990-х годах. С тех пор японская экономика страдает от долгосрочной стагнации из-за дефицита совокупного спроса, как показано на рисунках 1 и 2.

Рисунок 1

Индекс потребительских цен (ИПЦ), ВВП и денежная база

Источники: Индекс потребительских цен, взятый из Бюро статистики Министерства внутренних дел и коммуникаций Японии, https://www.stat.go.jp/; Среднее базовое значение за год взято из статистики Банка Японии, https://www.boj.or.jp/en/index.htm/; Реальный ВВП взят из Кабинета министров, правительства Японии, Института экономических и социальных исследований, www.esri.jp.

Рисунок 2

Потребление домашних хозяйств и чистые финансовые активы на душу населения

По мере продолжения дефляции реальные балансы увеличиваются, и предельная полезность денег для трансакционного мотива v'(m) приближается к нулю, что приводит к нулевым процентным ставкам: R = v'(m) / u'(c) = 0.Тем не менее домохозяйства владеют активами, приносящими проценты, потому что в этом случае деньги и активы, приносящие проценты, безразличны. Обратите внимание, что в этом состоянии ни m, ни b не влияют на уравнение Рамсея или уравнение спроса на деньги, потому что предельная полезность реальных остатков для транзакционного мотива v’ (m) / u’ (c) достигает нуля, а предельная полезность совокупного финансового активы ω’ (a) не снижается. Таким образом, потребление не зависит от выпуска денег и облигаций.

Эти свойства подразумевают сохранение нулевых процентных ставок и поясняют, почему ни масштабная денежная экспансия, ни государственные расходы при дефиците бюджета не стимулируют потребление.

Плохое восстановление бизнеса: больше рабочих мест, но меньше совокупного спроса

В то время как потребление и ВВП стагнируют, занятость улучшилась с 2010 года, как показано на рисунке 3. Нынешнее правительство особенно подчеркивает восстановление занятости как свидетельство успеха своей политики. Однако есть два пути увеличения занятости:

  • Если потребление увеличивается, и в результате расширяется занятость, это действительно экономический подъем. В этом случае растет ВВП и растет заработная плата.
  • Однако, даже если ни потребление, ни совокупный спрос не увеличиваются, занятость может увеличиться. Это происходит за счет разделения труда и/или снижения производительности труда. В этом случае цены и заработная плата стагнируют, а ни ВВП, ни потребление не растут.

Рисунок 3

ВВП и уровень безработицы

Очевидно, что восстановление занятости в Японии является последним. ВВП, потребление и ИПЦ не растут, хотя Банк Японии значительно увеличил денежную базу со 121 трлн иен в 2012 году до 491 трлн иен в 2018 году, сохранив при этом процентные ставки на нулевом уровне.Инвестиции также являются важным компонентом совокупного спроса. Однако, когда потребление стагнирует, фирмы не видят смысла вкладывать средства в производственные мощности даже при нулевых процентных ставках. Пока инвестиции остаются низкими, а реальный капитал не увеличивается, предельная производительность труда остается неизменной и, следовательно, заработная плата не будет расти.

Как показано на рисунке 4, структура занятости меняется: постоянная занятость сокращается, а непостоянная занятость увеличивается. Поскольку у непостоянных работников рабочий день в среднем короче, чем у постоянных, это считается типичным разделением труда.Более того, поскольку фирмы, как правило, меньше обучают непостоянных работников, чем постоянных, средняя производительность труда будет естественным образом снижаться, и для выполнения того же объема работы потребуется больше труда по мере увеличения доли непостоянных работников.

Рисунок 4

Соотношение постоянной и непостоянной занятости

Япония и Франция сравнили

Чтобы проиллюстрировать этот момент, может быть интересно сравнить французские и японские данные, обобщенные в таблице 1.Потребление домохозяйств на душу населения и ВВП на душу населения практически одинаковы в обеих странах. Производительность труда во Франции намного выше, чем в Японии, а уровень безработицы в Японии намного ниже, чем во Франции. Эти факты просто подразумевают, что в Японии занято больше рабочих, и они делят фиксированный объем работы, ограниченный аналогичным размером совокупного спроса. Если бы производительность труда в Японии повысилась до уровня Франции, уровень безработицы увеличился бы до уровня Франции.

Более того, часто утверждается, что частный сектор более эффективен, чем государственный.Таким образом, если в стране более крупный государственный сектор, производительность труда в ней должна быть ниже. Однако это не является причиной более низкой производительности труда в Японии. Государственный сектор Японии меньше, чем во Франции, как показано в таблице 1.

Таким образом, восстановление бизнеса в Японии, символизируемое более низким уровнем безработицы, является жалким. Дело не в том, что совокупный спрос увеличивается, а в том, что производительность приспосабливается к застойному совокупному спросу.

Неудачная политика сменявших друг друга правительств

В макроэкономической литературе широко утверждается, что стагнация вызвана низким уровнем товарного производства из-за либо неэффективности (модели реального делового цикла), либо различных рыночных искажений, включая вялую корректировку рынков труда и товаров, монополистическое поведение фирм и рабочей силы. профсоюзы (новые кейнсианские модели) и кредитные и кредитные ограничения с неполной информацией о заемщиках.Достаточный спрос всегда возникает после того, как товары произведены. Таким образом, целью политики является увеличение общего объема производства за счет повышения эффективности и устранения различных упомянутых искажений.

Таблица 1

Сравнение экономических данных Франции и Японии, 2017 г.

      Япония Франция
Личное потребление на душу населения ($)1     21 211 21 536
ВВП на душу населения ($)1     38 220 38 415
Производительность труда (= реальный ВВП (долл. США)/занятых)2     76 017 94 773
Уровень безработицы (%)2     2.8 9,4
Государственные расходы/ВВП (%)3     37,42 56,47
Государственные доходы/ВВП (%)3     34,25 53,79

В течение последних двух десятилетий сменявшие друг друга японские администрации принимали различные варианты политики, предлагаемые этими макроэкономическими теориями. Например. повышение производительности труда за счет субсидирования трудосберегающих инвестиций, поощрения гибкости рынка труда и товаров, сокращения числа государственных служащих, поскольку они предположительно менее эффективны, чем работники частного сектора, и избавления от безнадежных кредитов, поскольку они побуждают финансовые учреждения перераспределять капитал в эффективные фирмы.

Если бы это было причиной стагнации Японии с начала 1990-х годов, мы должны принять следующие точки зрения: качество и возможности японских рабочих сейчас хуже, чем до 1990-х годов, а различные рыночные искажения значительно усилились с 1990-х годов. Однако эти взгляды кажутся весьма неправдоподобными.

Более того, большинство новых кейнсианских моделей считают стагнацию временной. Кругман настаивает на том, что будущее смягчение денежно-кредитной политики стимулирует текущее потребление, поскольку оно повышает будущие цены и тем самым заставляет людей ожидать инфляции.Последовательное смягчение денежно-кредитной политики Банком Японии следует за этим политическим предложением. Однако для того, чтобы люди поверили в инфляцию, дефицит совокупного спроса должен исчезнуть при увеличении денежной массы. Однако японский застой носит не временный, а долговременный характер. Он длился более двух десятков лет и поэтому людям пока очень сложно ожидать восстановления бизнеса в ближайшем будущем.

Если стагнация в Японии вызвана долгосрочным дефицитом совокупного спроса, вызванным предпочтениями людей в отношении богатства, эта политика не будет работать.Более того, они могут усугубить застой. На самом деле, несмотря на все эти политические усилия, японская экономика все еще находится в стагнации.

Например, гибкие корректировки заработной платы и цен усугубляют дефляцию при дефиците совокупного спроса. Дефляция делает для домохозяйств более выгодным накопление финансовых активов, чем увеличение потребления, побуждая их потреблять меньше.

Ослабление кредитных ограничений и сглаживание кредитования и заимствования инвестиционных фондов будут способствовать перераспределению капитала в пользу более эффективных фирм и увеличению объема производства при полной занятости.Однако если совокупный спрос ниже объема производства при полной занятости, это приведет к увеличению дефляционного разрыва, сокращению потребления и ухудшению деловой активности.

Сглаживание кредитования и заимствования за счет ослабления ограничений по заимствованиям увеличит совокупный спрос и будет стимулировать бизнес в краткосрочной перспективе. Однако в долгосрочной перспективе заемщики накапливают долги и сокращают потребление, в то время как кредиторы становятся богаче, но не увеличивают потребление из-за своих предпочтений в отношении богатства, и стагнация, в свою очередь, станет более серьезной.

Повышение производительности и корректировка рабочей силы увеличивают дефляционный разрыв и усугубляют дефляцию, что делает более выгодным для домохозяйств накопление финансовых активов, чем увеличение потребления. Так было и в начале 2000-х годов, когда премьер-министр Дзюнъитиро Коидзуми (2001–2006) продвигал так называемую структурную реформу и призывал фирмы сокращать штат и увеличивать количество временных работников (см. рис. 4). Кроме того, он сократил общественные работы, тем самым значительно сократив количество работников в строительной отрасли.Следовательно, уровень безработицы резко увеличился, а стагнация стала более выраженной.

Трансферты или снижение налогов при дефиците бюджета и смягчении денежно-кредитной политики не повлияют на потребление, если люди не ослабят предпочтение богатства. Предельная полезность вложений финансовых активов не снижается по мере увеличения вложений финансовых активов, однако предельная полезность потребления снижается по мере того, как люди увеличивают потребление. Таким образом, люди предпочитают распределять увеличение располагаемого дохода за счет трансфертов и снижения налогов на сбережения без увеличения потребления.На самом деле, в то время как запасы финансовых активов значительно увеличиваются, потребление домохозяйств не увеличивается, как показано на рисунке 2.

Политические рекомендации и возможные возражения

Поскольку ни фискальная экспансия с бюджетным дефицитом, ни денежная экспансия не стимулируют потребление, правительство должно напрямую создавать новые рабочие места за счет занятости населения или государственных закупок, чтобы увеличить совокупный спрос. Более того, общественные услуги и товары не должны заменять частные, чтобы они не вытесняли частное потребление.Медицинские услуги, уход за детьми, уход за престарелыми и общественные работы могут быть хорошими кандидатами.

У такого предложения могут быть две проблемы. Один из них — финансовый крах государства, а другой — эффект вытеснения государственных закупок и занятости.

Что касается потенциального финансового коллапса, у Японии есть достаточно возможностей для повышения налогов. Налог на потребление (японский НДС) составляет всего восемь процентов (который будет повышен до десяти процентов в октябре 2019 года после того, как его дважды откладывали), а отношение налогов и социальных выплат к ВВП является одним из самых низких среди стран ОЭСР.Более того, повышение налога на потребление не приведет к сокращению потребления, в то время как в краткосрочной перспективе может произойти опережающее сокращение спроса и отдача из-за межвременного замещения. Фактически объем финансовых активов домохозяйств на душу населения увеличился в 1,8 раза с 1992 по 2018 г., но тем не менее потребление на душу населения существенно не увеличилось, как мы уже видели на рисунке 2. Таким образом, уменьшение реальной стоимости финансовых активов за счет увеличение налога на потребление не повлияет на потребление.

Однако, похоже, что большинство японцев по-прежнему считают, что повышение налогов снизит потребление. Фактически многие правительства, взявшиеся за повышение налогов, потеряли власть. Таким образом, это становится политическим, а не экономическим вопросом.

Эффект вытеснения возникает только при полной занятости, потому что нет места для расширения производства. Однако при наличии избыточных производственных мощностей в условиях стагнации увеличение государственных закупок и занятости не вытеснит частный спрос.Более того, это создает новые рабочие места, сокращает дефляционный разрыв и стимулирует потребление.

Обратите внимание, что это не увеличение располагаемого дохода из-за государственных закупок и занятости, а скорее смягчение дефляции из-за создания рабочих мест, что увеличивает потребление. Таким образом, объем новых рабочих мест, создаваемых государственными закупками и общественными работами, важен, тогда как объем расходов не имеет значения. Ни снижение налогов, ни трансферты не стимулируют потребление. С другой стороны, ни увеличение налогов, ни уменьшение трансфертов не повлияют на потребление.

Помимо вышеупомянутого стимула к потреблению за счет государственных закупок и занятости, общественные услуги и объекты, которые они производят, приносят прямые выгоды. Очевидно, что выгоды зависят от качества услуг, и поэтому государство должно выбирать полезные виды деятельности. Но даже без прямой выгоды правительство должно поощрять их, потому что они создают новые рабочие места, увеличивают потребление и стимулируют бизнес.

Однако, попав в ловушку точки зрения со стороны предложения, люди, как правило, выступают против расширения деятельности правительства, опасаясь ее неэффективности и эффекта вытеснения.Поэтому правительству очень трудно продвигать эту политику.

Предыдущая и нынешняя политика не смогли преодолеть стагнацию

С тех пор, как в начале 1990-х годов в Японии начался длительный застой, сменявшие друг друга японские правительства приняли меры по улучшению предложения и расширению бюджета для восстановления бизнеса. Кроме того, нынешнее правительство активно продвигает масштабное смягчение денежно-кредитной политики. Следовательно, цены на акции выросли, сделав людей богаче, а уровень безработицы снизился.Однако на самом деле экономика все еще находится в стагнации. Рост потребления, ВВП или цен на сырьевые товары незначителен. Таким образом, увеличение благосостояния домохозяйств не приводит к увеличению потребления.

Такое несоответствие между переменными запаса и потока естественным образом возникает, если домохозяйства отдают предпочтение богатству, а предельная полезность владения финансовыми активами не снижается в достаточной степени по мере того, как домохозяйства накапливают финансовые активы. Поскольку предельная полезность потребления уменьшается по мере увеличения потребления, а предельная полезность финансовых активов — нет, увеличение финансовых активов не стимулирует потребление.

При дефиците совокупного спроса цены на товары снижаются и увеличиваются реальные денежные остатки, что должно стимулировать потребление. Однако, если предпочтение богатства не уменьшается, потребление не стимулируется. Более того, дефляция из-за нехватки совокупного спроса повышает реальную норму доходности финансовых активов, что еще больше снижает потребление. В результате экономика достигает устойчивого состояния с дефляцией и недостатком совокупного спроса.

В этом состоянии финансовая и монетарная политика, проводимая сменяющими друг друга правительствами Японии, не оказывает положительного влияния на экономику.Повышение эффективности предложения снижает спрос на рабочую силу, увеличивает дефляционный разрыв и усугубляет стагнацию. Увеличение финансовых активов домохозяйств за счет смягчения денежно-кредитной политики и выпуска облигаций не влияет на совокупный спрос. Правительство должно напрямую создавать совокупный спрос, расширяя государственные закупки и занятость, смягчая дефляцию и стимулируя потребление.

Правительство должно создать совокупный спрос

Учитывая значительный государственный долг Японии, правительству сложно расширять государственные закупки и занятость.Тем не менее, в Японии есть значительные возможности для повышения налогов. Более того, из-за предпочтения богатства изменения в реальных активах не повлияют на потребление, т. Е. Повышение налогов не сократит потребление.

Однако предпочтение богатства также побуждает людей яростно выступать против повышения налогов. Поэтому большинство политиков очень не решаются настаивать на такой политике. Фактически, нынешнее правительство дважды откладывало запланированное повышение налога на потребление с восьми до десяти процентов, прежде чем в конечном итоге приняло его.Более того, почти все оппозиционные партии были против повышения налога на потребление на последних выборах в верхнюю палату в июле 2019 года


Если такие политические обстоятельства не изменятся, в Японии продолжится стагнация совокупного спроса и накопление государственных долгов.

*Автор благодарит Д. Маеду за сбор данных. Выражается благодарность за финансовую поддержку гранта JSPS KAKENHI (15H05728) и Программы совместного исследовательского центра использования.

Длительная стагнация и экономическая стабилизация в будущем

Самое последнее исследование Ларри Саммерса и Лукаша Рэйчел документирует постоянное падение нейтральных реальных процентных ставок в странах с развитой экономикой.По мнению авторов, это падение было бы еще более заметным в отсутствие компенсирующей фискальной политики. Выработка политики в мире постоянно низких процентных ставок может быть сложной, особенно в мутной воде. Мы рассматриваем взгляды экономистов на этот вопрос

В весеннем выпуске журнала Brookings Papers on Economic Activity за 2019 год Ларри Саммерс и Лукаш Рэйчел опубликовали О падении нейтральных реальных ставок, налогово-бюджетной политике и риске долговременной стагнации .В статье оценивается естественная процентная ставка, то есть процентная ставка, соответствующая сбалансированным сбережениям и инвестициям, для всех стран с развитой экономикой. Они обнаружили, что этот показатель снизился на три процентных пункта по сравнению с предыдущим поколением и мог бы снизиться на целых семь процентных пунктов, если бы не государственные расходы. Новизна метода оценки заключается в том, что он рассматривает страны с развитой экономикой как единое экономическое образование, которое полностью интегрировано и работает как закрытая экономика.

Чем можно объяснить низкие ставки, несмотря на десятилетие больших дефицитов и долгов? Ответ, по мнению авторов, лежит в частном секторе. «Силы частного сектора, снижающие процентные ставки, более сильны, чем предполагалось ранее» и, следовательно, для того, чтобы сбережения и инвестиции были сбалансированы, а экономика находилась в условиях полной занятости, может потребоваться гораздо более низкая равновесная процентная ставка в ближайшие годы. . Суть проблемы заключается в том, что частных инвестиций недостаточно, чтобы по нормальным процентным ставкам поглотить все частные сбережения. Результатом являются чрезвычайно низкие процентные ставки, слабый спрос, низкие темпы роста и инфляции, а также взвинчивание цен на существующие капитальные активы. Следствием этой установки является то, что « значительный рост государственного долга, который мы наблюдали в последние десятилетия, является не столько следствием фискальной безответственности, сколько реакцией на дефицит частных инвестиций по сравнению с частными сбережениями» .  

Одним из последствий того, что нейтральная реальная ставка является отрицательной, является возможность того, что политика не может привести экономику к полной занятости даже в долгосрочной перспективе. « Удовлетворительный рост может, учитывая текущую структуру экономики, зависеть от неустойчивых параметров политики.”  Диапазон вариантов политики также сужается перед лицом рецессии. Действительно, как выразился Брэд Делонг , «небольшой негативный шок, который снизит этот показатель лишь немного больше, загонит экономику на территорию, где центральный банк не сможет выполнять свою работу» .

Мартин Вольф  утверждает, что в настоящее время центральные банки «обеспечивают низкие реальные ставки, необходимые экономике», но что « мы слишком сильно полагаемся на центральные банки».  Вольф сообщает о необходимости дополнительных инструментов политики, начиная с налогово-бюджетной политики. По его мнению, способ «продуктивно использовать дефицит государственного бюджета»  состоит в том, чтобы использовать государственные инвестиции как для компенсации нехватки частных инвестиций, так и для их поощрения.

«Возможно, наша стагнация так же долговременна, как и робость макроэкономической политики»  –  Мартин Сандбу , в отличие от Вольфа, не считает, что у денежно-кредитной политики закончились варианты. Сэндбу отмечает, что при доходности 10-летних казначейских облигаций США около 3% американская экономика далека от достижения нижней границы — , «если таковая существует», — оставляя некоторое пространство для более нетрадиционной политики, , «например, прямого нацеливания на долгосрочные срочные процентные ставки»  будет продолжено .

Дэвид Леонхардт  также подчеркивает необходимость новых решений после десятилетия «экономических неожиданностей», хотя политикам следует с осторожностью относиться к тому, как проводится экспансионистская налогово-бюджетная политика. Леонхардт называет налоговый закон Трампа 2017 года примером того, как налогово-бюджетная политика может дать лишь мимолетный толчок экономике. Увеличение на 2,9 % в 2018 году на фоне временного снижения налогов было недолгим, о чем свидетельствует замедление роста в первом квартале 2019 года.

« Лучшая политическая реакция должна начаться со снижения налогов, ориентированного на большинство американцев, а не на богатых». Другим примером, выдвинутым Майклом Робертсом ,  , является дело Японии. Несмотря на постоянный дефицит государственного бюджета и полную занятость, страна по-прежнему сталкивается с «низкой заработной платой и с временными и неполными контрактами для многих (особенно женщин). Реальное потребление домохозяйств росло всего на 0,4% в год с 2007 года, что составляет менее половины предыдущего показателя». Действительно, Саммерс и Рэйчел рисуют возможность того, что другие страны с развитой экономикой « отражают опыт Японии, в которой очень низкая равновесная процентная ставка кажется полупостоянной чертой экономического ландшафта».

После этого раунда реакций Саммерс находит точку соприкосновения во мнении, что сбалансированный бюджет и «значительно» положительные реальные процентные ставки одновременно не являются решением для роста в промышленно развитом мире — во всяком случае, говорит Саммерс, это «рецепт для устойчивой рецессии» .Сосредоточив внимание на доступных политических ответах на длительную стагнацию, Саммерс не одобряет возможность внедрения технических изменений, допускающих более отрицательные процентные ставки. Стимулы от этих дальнейших отрицательных процентных ставок будут неясными и будут нацелены на капитальные затраты, которые в настоящее время не являются препятствием для инвестиций.

Другим спорным моментом является качество инвестиций, потенциально осуществляемых по отрицательным ставкам, и возможности «заемных средств, стремления к риску и пузырей»  в состоянии мира, когда домохозяйствам и фирмам платят за займы.Все эти моменты подтверждают предпочтение Саммерса фискальной политике в качестве рычага: «G сверхсрочное заимствование по отрицательным реальным ставкам и инвестиции кажутся очень привлекательными в мире, где существует множество проектов с высокой социальной отдачей. Более того, мы привыкли думать об уровне долга, но, возможно, более уместно думать о устойчивом уровне обслуживания долга». Реакция на вековой застой не обязательно ограничивается политикой стабилизации. Саммерс также предлагает « бороться с монополиями, способствовать более равномерному распределению доходов и укреплять пенсионное обеспечение».

Долговременная стагнация может также представлять собой косвенную проблему для стран с формирующимся рынком. Джозеф Джойс предвидит, как устойчиво низкие процентные ставки в странах с развитой экономикой могут влиять на проциклические потоки капитала на развивающихся рынках. Низкие процентные ставки, а также признаки того, что Федеральная резервная система не будет повышать учетные ставки в ближайшем будущем, указывают на продолжающееся поведение в поисках доходности. Хотя низкие процентные ставки « могут частично ослабить давление на заемщиков с высокой долговой нагрузкой […], они подвержены другим потрясениям, таким как замедление экономического роста или срыв торговых переговоров между Соединенными Штатами.С. и Китай. Если такой шок произойдет, мы можем снова стать свидетелями бегства в безопасное место, которое сделает заемщиков на развивающихся рынках уязвимыми перед «внезапной остановкой» капитала, что в сочетании с обесцениванием обменных курсов подорвет их экономику».

Переиздание и ссылки

Брейгель считает себя общественным благом и не занимает институциональной точки зрения. Любой может свободно публиковать и/или цитировать этот пост без предварительного согласия. Пожалуйста, предоставьте полную ссылку, четко указав Брейгеля и соответствующего автора в качестве источника, и включите заметную гиперссылку на исходный пост.

Исследователи предупреждают, что глобальный экономический рост может скатиться к стагнации — ScienceDaily

Мы живем во времена беспрецедентного глобального экономического роста. Несмотря на депрессии, рецессии и другие спады в экономике, прошедшее столетие было не похоже ни на одно другое с точки зрения общего роста валового внутреннего продукта (ВВП) на душу населения. Это результат мощного сочетания технологий благодаря промышленным революциям и экономической и политической свободы и стабильности благодаря распространению демократии.

Но, по мнению междисциплинарной группы ученых из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре и Колорадского университета в Боулдере, бурные дни стремительно растущего благосостояния, возможно, подходят к концу. Развитые демократии, в частности, кажутся первыми в очереди на долгосрочный экономический спад в 21 -м веках, и это, по мнению исследователей, должно побудить к некоторой подготовке к дополнительному финансовому и социальному стрессу, который он принесет.

«Долгосрочное замедление роста в богатых странах неизбежно по целому ряду причин, которые мы действительно не можем контролировать», — сказал Мэтью Берджесс, ведущий автор статьи, опубликованной в журнале Nature Human Behavior .«Никто не может точно сказать, что произойдет, но существует долгосрочная модель снижения роста, которая наблюдается с середины прошлого века».

К числу факторов, которые могут быть причастны к этому потенциальному замедлению, относятся старение населения, переход от товаров к услугам, замедление инноваций и задолженность. Исследователи говорят, что длительное воздействие COVID-19 и изменения климата может еще больше замедлить рост.

«Учитывая, что будущие экономические издержки антропогенных экологических проблем, таких как изменение климата, могут быть огромными, активные действия сегодня по эффективным решениям имеют решающее значение для ограничения будущего экономического спада», — сказал Стивен Гейнс, соавтор статьи.

Эта новость не сулит ничего хорошего богатым демократическим странам, таким как Соединенные Штаты, которые полагаются на долгосрочный экономический рост во многих своих программах социальной защиты, инвестициях в создание рабочих мест и погашении долгов. Последствия коснутся и отдельных людей, поскольку замедление экономического роста влияет на инвестиции и сбережения, которые имеют решающее значение для образования и выхода на пенсию.

«Я не думаю, что существует достаточно глубокое понимание того, насколько наше общество построено на росте», — сказал Берджесс, добавив, что замедление может продолжаться десятилетиями.По его словам, несмотря на то, что быстрый рост был связан со многими нашими экологическими проблемами, что часто приводило к призывам экологического сообщества замедлить темпы роста, до сих пор эта позиция была политически нереалистичной. Теперь вопрос: независимо от политики, что, если медленный рост неизбежен?

«Управляемое гражданское возрождение»

«Нам нужно начать представлять себе мир с медленным или нулевым ростом», — сказал Берджесс, который осторожно указал, что в более широкой схеме цивилизации последние сто лет экономического роста были отклонением, а не нормой. .

Мы воспринимаем те виды роста, которые наблюдали за последние сто лет, как нечто само собой разумеющееся, потому что большая часть нашей памяти и способов изучения экономики возникли в то время, когда мы росли, — сказал он.

Исследователи предлагают «управляемое гражданское возрождение», подход, который сочетает в себе низовые гражданские силы снизу вверх с участием правительства, чтобы пережить потенциальную долгосрочную экономическую зиму. Его цели будут состоять в том, чтобы отделить социальный капитал и индивидуальное благополучие от экономического роста; уменьшить неравенство; улучшить возможности для молодежи; повысить отдачу от инвестиций в государственные расходы и налогообложение; и защитить основные институциональные элементы демократии, чтобы они могли противостоять стрессу.Финал? Способствовать единству в буре финансовых стрессов, которые бросают вызов не только нашим кошелькам, но и обществу и демократии.

«Я думаю, что важнее всего спросить себя, как нам построить социальную солидарность в контексте, когда все кажется нулевой суммой», — сказал Берджесс. «Во-вторых, как нам скорректировать ожидания?» Сколько большинство из нас помнит, рост предполагается — это часть американской мечты, согласно которой дети со временем будут жить в лучшем экономическом плане, чем их родители.Недавние статистические данные показывают, что мечта угасает: сегодня в лучшем случае 50% людей в возрасте 30 лет зарабатывают больше, чем их родители, сказал Берджесс. Тем не менее, многие продолжают полагать, что их корабль прилетит.

«Есть много свидетельств того, что разрыв между ожиданиями и реальностью может стать катализатором политических волнений, особенно среди молодежи среднего и высшего класса», — сказал он.

Другие упражнения по укреплению солидарности сосредоточены на создании сильной общей идентичности, а также на создании пространства для этнокультурного разнообразия и уменьшении экономического неравенства за счет снижения барьеров для государственного образования и обеспечения профессиональной подготовки.

Между тем, повышение эффективности государственных расходов и сокращение расточительства являются фискальными стратегиями, которые должно реализовать правительство. Исследователи предлагают меры, включающие расходы на образование, исследования и разработки и инфраструктуру, а также закрытие дорогостоящих налоговых лазеек, снижение коррупции и реформирование экономически неэффективной системы здравоохранения. Сбережения и долги — наши механизмы инвестирования в будущее, а также работы с настоящим — возможно, придется переосмыслить в условиях стагнации экономики, поскольку экспоненциальный рост больше не может служить вознаграждением за покупку дома или вклад в образование или выход на пенсию.

Меры, предлагаемые исследователями, должны стать отправной точкой для рассмотрения будущего медленного роста, сказал Берджесс. Они также могут сочетаться со сдвигом в оценке благополучия от величины дохода и достатка к более субъективным ощущениям защищенности, крепких связей с семьей, личных свобод, здоровья, смысла, цели и морального удовлетворения.

«Как выглядит успешная, развитая демократия в условиях длительного застоя?» — сказал Берджесс.«В современных Соединенных Штатах никто на самом деле не знает, потому что этого не произошло. Основная цель этой статьи — начать разговор».

Исследования для этой статьи были также проведены Амандой Р. Каррико, Алессандро Пери и Стивом Вандерхейденом из Колорадского университета в Боулдере.

Стагнация заработной платы и ее недовольство: переосмысление системы социальной защиты


Многие американцы чувствуют, что не могут продвинуться вперед: расходы на жилье, здравоохранение и образование продолжают расти, в то время как их доходы выросли незначительно.Стагнация доходов стала одной из самых насущных проблем политики. Что касается степени стагнации доходов, мы часто слышим наихудшую возможную оценку. Но независимо от того, как вы это измеряете, доходы не растут так быстро, как когда-то для многих американцев. Мало того, что доходы стагнируют по сравнению с нашей стоимостью жизни; также существует мнение, что многие домохозяйства обременены растущим экономическим риском [1] и живут в нестабильном финансовом положении.

Эти проблемы привлекли внимание политиков, которые хотят найти новые способы сделать работу более оплачиваемой и более предсказуемой.Обычные политические предложения — более высокая минимальная заработная плата, большее объединение в профсоюзы, гарантия занятости, промышленная политика и всеобщий базовый доход (ВБД) — все направлены на увеличение дохода и снижение риска. Мы можем ожидать, что стагнация заработной платы и риск приобретут еще большую актуальность в ближайшие несколько лет. За крупными экономическими потрясениями обычно следует значительное расширение системы социальной защиты. За Великой депрессией последовал Новый курс, а за Великой рецессией последовал Закон о доступном медицинском обслуживании. Если история служит ориентиром, U.У правительства Южной Америки возникнет соблазн создать новые права по мере того, как мы оправимся от рецессии, вызванной Covid-19.

Мы уже видим налоговые льготы на детей, а также планы развития инфраструктуры, которые обещают обеспечить стабильные профсоюзные рабочие места и промышленную политику.

Сейчас идеальное время для обновления сети безопасности. Негативные экономические потрясения часто обнажают недостатки государства всеобщего благосостояния, которые необходимо исправить. Экономика развивается, создавая новых победителей и проигравших, а также источники уязвимости. Некоторые из новых рисков становятся очевидными только после того, как происходит экономический шок.Великая депрессия выявила уязвимые места более индустриальной, урбанизированной экономики, в которой рыночные потрясения были более серьезными и систематическими. Меньше людей управляли рисками в своих небольших местных сообществах; вместо этого они жили в относительной анонимности городов, где люди были менее способны и менее охотно помогали соседям, переживавшим трудные времена, часто потому, что сами испытывали трудности. Индустриализация создала большую потребность в системе социальной защиты, спонсируемой государством.

В идеале мы должны переосмысливать систему социальной защиты после каждого потрясения, добавляя новые права на управление возникающими рисками и отказываясь от других, которые больше не служат американцам в новой экономике.Но это происходит только в одном направлении: гораздо проще добавить новое право, чем убрать одно. Обсуждая будущее системы социальной защиты, мы должны помнить о том, насколько постоянной она может стать и как она может наилучшим образом служить американцам по мере того, как экономика продолжает развиваться. И мы должны полностью понимать проблемы, стоящие перед работниками, а не просто принимать общепринятую точку зрения.

Мы должны подходить к проблемам с прочной интеллектуальной основой, которая устраняет недостатки нашей системы безопасности.Многие американцы обеспокоены своим экономическим положением. При ближайшем рассмотрении данных проблема не нова и не является чрезмерным риском, а скорее наоборот. Многие домохозяйства отстают, потому что они не могут рисковать, чтобы получить часть преимуществ, которые предлагает переходная экономика. Наши экономические институты лишили многих домохозяйств со средним и низким доходом доступа к наиболее динамичным секторам экономики. Попытки еще больше снизить риски, связанные с их экономической жизнью, будут только контрпродуктивными.

Что пандемия показала об экономике

Прошлогодняя пандемия выявила недостатки в существующей системе социальной защиты. Многие рабочие и владельцы бизнеса не могли работать более года. Расширенные пособия по безработице и гранты в рамках Программы защиты заработной платы были эффективным средством восполнения потерянного дохода, но не всегда доходили до людей, когда это было необходимо. Политическая неопределенность в отношении ограничений, связанных с общественным здравоохранением, сделала нашу жизнь еще более рискованной.

Многие из этих проблем были уникальны для пандемии, которая потребовала ограничения экономической деятельности, что, надеюсь, больше не повторится.Но эти проблемы также показали, насколько устарела наша система безработицы. Система обычно не распространяется на всех представителей современной рабочей силы, таких как самозанятые и гиг-работники. [2] Это также мало помогает при временном падении доходов, что приносит семьям риск и неопределенность. Например, гиговые, контрактные и самозанятые работники не всегда теряют работу — они просто получают меньше работы. Гигантские работники часто не имеют доступа к отпуску по болезни, компенсации работникам и возможности купить субсидируемую медицинскую страховку на работе.В той мере, в какой пандемия ускоряет существующие экономические тенденции, мы можем ожидать новых увольнений и долгосрочной безработицы, поскольку все больше работодателей механизируют и осваивают удаленную работу. Вероятно, будет меньше традиционной работы, больше работы на дому и меньше связи с отдельными работодателями.

Решение этих проблем заключалось в продвижении политики, которую некоторые уже давно поддерживали, даже до кризиса. Эта политика направлена ​​на увеличение доходов и обеспечение стабильной, хорошо оплачиваемой занятости для всех с помощью таких программ, как гарантированные рабочие места, UBI и усложнение для фирм найма подрядчиков.В меняющейся экономике, которая оставляет некоторых работников позади, легко понять мотивы такой политики. Но такие программы имеют недостатки, и существуют лучшие альтернативы.

Прежде чем мы изменим систему социальной защиты, добавив новые права, мы должны проанализировать, как изменилась экономика, приведшая к пандемии, чтобы понять, какие новые риски на самом деле необходимо устранить. В оставшейся части этой статьи будет объяснено, что правда, что нет, а что преувеличено в отношении стагнации заработной платы; последствия выбора сегодняшних сотрудников и государственной политики, способствующей стабильности и безопасности работы; и как переосмысление системы социальной защиты может изменить суждения о риске/вознаграждении и привести к более динамичной экономике.

Стагнация заработной платы: правда ли это? Для кого? Почему?

Желание сделать работу более оплачиваемой проистекает из осознания того, что, по крайней мере до пандемии, заработная плата растет не так быстро, как раньше, или может вообще не расти, и часто это сводится к тому, как измеряется инфляция. . Заявления о стагнации заработной платы основаны на показателе инфляции CPI-U (индекс потребительских цен городских потребителей). Многие ученые утверждают, что CPI-U предполагает более высокую инфляцию, чем средний опыт домохозяйства, потому что он не полностью отражает то, что люди на самом деле покупают, а также улучшения в новых продуктах.Из-за этого стагнация кажется хуже, чем она есть на самом деле. Когда вместо этого используется показатель PCE (расходы на личное потребление), стагнация менее серьезна; действительно, есть даже некоторый рост заработной платы. [3]

Термин «стагнация заработной платы» может ввести в заблуждение. Большинство людей вступают в ряды рабочей силы и сталкиваются с ростом заработной платы в течение своих лет работы, причем самый быстрый рост заработной платы происходит до того, как им исполнится 50 лет. Оценки заработной платы всего населения с течением времени могут указывать на стагнацию, но могут не отражать тот факт, что большинство людей по-прежнему регулярно получают повышение. .Совокупный показатель дохода с течением времени может вместо этого отражать пожилое население, которое обычно получает меньшие надбавки, и меняющийся образовательный состав рабочей силы.

Группа экономистов недавно взяла отчеты Social Security [4] и отслеживала индивидуальные заработки людей, вышедших на рынок труда в течение всей карьеры каждый год с 1957 по 1983 год. Среди когорт, вышедших на рынок труда в период с 1957 по 1967 год, медиана заработная плата [5] мужчин выросла примерно на 12%. Но у тех, кто начал работать в период с 1967 по 1983 год, заработок за всю жизнь упал на 10%.[6] У женщин был лучший опыт: их средняя пожизненная заработная плата увеличилась почти на 20% в период с 1957 по 1967 год; и 32% с 1967 по 1983 год. Однако важная оговорка заключается в том, что эти оценки не учитывают увеличения пособий на рабочем месте (таких как медицинское страхование и оплачиваемый отпуск), которые стали большей частью заработной платы работников. Когда включаются пособия, упадок мужчин меньше, хотя правда, что заработная плата по-прежнему не растет так сильно, как раньше. Стагнация среди мужчин, особенно менее образованных мужчин, вызвана меньшей начальной заработной платой и более медленным ростом после того, как они начинают свою карьеру.

Записи социального обеспечения являются золотым стандартом для измерения дохода с течением времени. В отличие от панельных опросов, которые обычно используют экономисты, отчеты социального обеспечения основаны на данных о заработной плате, и в них нет отсева, что делает их более надежными. Но есть некоторые недостатки. Экономисты труда обычно измеряют пожизненный доход для разных уровней образования. Важно контролировать образование, потому что работники с высшим образованием, как правило, испытывают гораздо более быстрый рост заработной платы. Записи социального обеспечения не включают данные об образовании, что может способствовать некоторому застою.Более ранние когорты добились огромных успехов в образовании в 1950-х и 1960-х годах. К 1970-м годам эта тенденция выровнялась, и в течение нескольких десятилетий уровень образования оставался на прежнем уровне. Это может объяснить некоторую стагнацию. Но без данных об образовании невозможно узнать, какая часть стагнации обусловлена ​​выравниванием уровня образования, а какая — другими структурными изменениями в экономике.

Чтобы определить влияние образования, я взял данные из Объединенной группы исходящей ротации текущего обследования населения и оценил средний доход по возрасту, полу и образованию ( Таблица   1 ).Важно отметить, что эти данные не отражают пожизненный доход; скорее, они просто дают представление о доходах в разном возрасте с течением времени. Они говорят нам, например, сколько получали люди в возрасте 25–34 лет в 1989 г. по сравнению с 2019 г. в зависимости от уровня образования и пола.

Среди женщин большинства уровней образования и возрастных групп заработки выше в 2019 году, независимо от того, используется ли показатель инфляции PCE или CPI-U. Есть признаки замедления роста: разница в доходах между 1989 и 2019 годами больше у пожилых женщин и отрицательная у молодых женщин с высшим образованием.Это согласуется с исследованием социального обеспечения, которое оценивает, что женщины, присоединившиеся к рабочей силе и оставшиеся на ней даже после того, как у них родились дети, обеспечили огромный прирост заработной платы. Но когда это стало нормой для следующего поколения, эти успехи замедлились. Долгосрочное воздействие пандемии может ухудшить или свести на нет эти достижения, поскольку длительное закрытие школ вынудило некоторых женщин покинуть рынок труда.

Мужчинам приходится тяжелее. Заработная плата мужчин без высшего образования ниже или почти не увеличивается для каждой возрастной группы с использованием обоих показателей инфляции.Данные социального обеспечения показывают более низкую начальную заработную плату и меньший рост после выхода на рынок труда, поэтому пожилые работники также имеют сравнительно меньшую заработную плату. Мы видим влияние поколений: у старших групп меньше снижение заработной платы, что согласуется с исследованием социального обеспечения, которое показало, что более ранняя когорта имеет больший прирост.

История мужчин с высшим образованием зависит от того, как измеряется инфляция. С CPI-U все, кроме самой старой группы работников с высшим образованием, увидели падение.Благодаря PCE мужчины с высшим образованием в основном добились увеличения заработной платы. Однако по мере старения работников прибыль становится меньше, что говорит о том, что даже если начальная заработная плата выше, увеличение заработной платы в течение их карьеры могло стать меньше. Если эти тенденции сохранятся, даже работники с высшим образованием могут столкнуться с стагнацией заработной платы или, по крайней мере, более медленным ростом, чем у предыдущих поколений. Население работников с высшим образованием выросло, поэтому можно было бы ожидать большего разнообразия экономических результатов от высшего образования.Популяция выпускников средней школы также менялась с течением времени. Он становился меньше по мере того, как все больше людей поступало в колледж, поэтому население прошлого не может быть напрямую сопоставимо с населением сегодня.

Сообщения о стагнации заработной платы часто преувеличены; [7] Реальная заработная плата большинства людей растет в течение их карьеры. Но они растут не так быстро, как раньше, а для некоторых групп населения, особенно для необразованных мужчин, заработная плата действительно сократилась. Это может быть связано со структурными факторами в экономике, такими как развитие технологий и торговли, которые снижают ценность менее квалифицированного труда — одна из причин, по которой мы видим, что больше прироста производительности приходится на капитал, чем на труд.

Другой популярный нарратив утверждает, что заработная плата стагнирует, потому что меньше работодателей могут использовать свою рыночную власть, чтобы действовать как монопсонисты и снижать заработную плату, получая при этом прибыль для владельцев. [8] Это объяснение неудовлетворительно отчасти потому, что американские рабочие чаще работают в одной из немногих крупных фирм, но на местном уровне конкуренция за рабочую силу усилилась. [9] Например, 30 лет назад единственной возможной работой для некоторых рабочих был местный хозяйственный магазин; теперь Home Depot или Lowe’s с большей вероятностью будут нанимать людей в этом районе и нанимать больше людей.Таким образом, в то время как мы видим более концентрированную занятость на национальном уровне, мы видим меньше на местном уровне, где устанавливается заработная плата. Объяснение монопсонии не принимает во внимание различия в производительности и то, как это влияет на заработную плату. Во многих отраслях горстка фирм более продуктивна, чем остальные, и платит своим работникам (всех уровней квалификации) больше, чем остальная часть отрасли. Эти же фирмы из-за их высокой производительности также имеют тенденцию быть более крупными, чем менее производительные фирмы, которые, как правило, платят работникам меньше.Если бы заработная плата снизилась из-за рыночной власти, можно было бы ожидать, что более крупные фирмы, ставшие доминирующими работодателями, будут недоплачивать работникам.

Замедление роста заработной платы совпало с меньшей изменчивостью заработной платы [10] и снижением скорости смены работы американцами, которая традиционно является движущей силой роста заработной платы. [11] Предпринимательство, которое играет роль в росте заработной платы, также сокращается. [12]

Американцы вносят меньше изменений и меньше рискуют, что, что неудивительно, отражается в более медленном росте заработной платы.Как и любой актив, доход растет больше, когда существует больше риска, который приводит к изменчивости. В большей определенности есть преимущества, но есть и издержки, которые способствуют замедлению роста заработной платы.

Меньше динамизма вызывает стагнацию

Принято считать, что американцы сталкиваются с беспрецедентным риском на рынке труда. Многие указывают на возрастающую непредсказуемость доходов из года в год. [13] Американцы также беспокоятся о гарантии занятости: данные опроса показывают, что большинство людей считают, что стабильность работы не изменилась с 1980-х годов.На самом деле, рабочие места стали более стабильными, [14] и многие работники переоценивают, насколько нестабильна их работа. [15]

Возможно, в результате этого беспокойства работники реже меняют место работы, [16] что находит отражение в показателях среднесрочного пребывания в должности — доли работников, занимающих должность пять и более лет, — стагнирующих или даже увеличилась за последние 40 лет. [17] Данные социального обеспечения показывают, что меньше людей меняют работу за трехлетний период: в 1980 г. 50% людей работали на одной и той же работе в течение трех лет или дольше; к 2010 году этот показатель увеличился до 60%.Краткосрочная занятость стала менее распространенной. В 1980-х почти 25,7% рабочих проработали на работе менее одного года; в 2018 г. — только 20,5%. [18] Сегодня, когда вы найдете работу, она, скорее всего, будет у вас на несколько лет.

Рабочие места не только более стабильны; волатильность заработной платы (нормальная дисперсия заработной платы по годам) снижается с 1980-х годов, т. е. заработная плата более предсказуема и стабильна, чем в 1980-х годах, за исключением рецессий. Во время экономических спадов люди с очень высоким и очень низким доходом, как правило, испытывают более сильные и продолжительные негативные потрясения в отношении заработной платы, когда теряют работу; им также требуется больше времени, чтобы найти другую работу.[19]

Дальнейшие исследования с использованием записей социального обеспечения показывают, что снижение изменчивости заработной платы объясняется сокращением создания новых предприятий и рабочих мест, а также снижением частоты смены работы. [20] Примечательно, что как положительные, так и отрицательные шоки доходов снижаются.

Эти тенденции — меньшая смена работы, меньшая изменчивость и стагнация заработной платы — приводят к более стабильной заработной плате, но также и к меньшему ее росту. Тенденции также могут способствовать неравенству. Вариабельность заработной платы снизилась в период с 1985 по 2012 год для всех групп доходов, кроме верхних 5%.Изменчивость их доходов намного выше, чем в других группах, и не изменилась в период с 1985 по 2012 год. Более высокая изменчивость заработной платы в этой группе может в значительной степени объяснить, почему они столкнулись с более значительным повышением заработной платы.

Несколько факторов вызывают снижение динамизма и рост стабильности. Например, больше людей работает в более крупных фирмах, которые, как правило, более стабильны. [21] Женщины остаются в составе рабочей силы, даже после того, как у них есть семьи, с более высокой скоростью. Но эти факторы не могут объяснить всего снижения роста заработной платы.Структурные изменения в экономике, возможно, уменьшили прибыль до риска. С другой стороны, население могло стать менее склонным к риску.

Как насчет работы на выгуле?

Отсутствие динамизма может отражать институциональные трения, которые сдерживают рост в меняющейся экономике. Люди часто удивляются, когда слышат, что количество смен работы сократилось из-за широко распространенного мнения, что работники стали непостоянными и что работа по совместительству становится нормой.

На самом деле, концертная и контрактная работа не так популярна, как можно было бы ожидать.Экономисты Ларри Кац и Алан Крюгер подсчитали, что с учетом быстро развивающейся экономики доля американцев, занятых подработкой или работой по контракту в качестве основной работы, увеличилась всего на 1% в период с 2000 по 2017 год. [22] Данные переписи, включающие самозанятых. тех, кто не нанимает других, показывают увеличение примерно с 11% до 15% в период с 1996 по 2011 год, а доля работников с доходом 1099 увеличилась примерно с 12,5% до 15% в период с 2001 по 2011 год. [23]

Традиционные данные опроса , который использовали Кац и Крюгер, может не отражать меняющуюся динамику рынка труда, потому что то, как мы измеряем и рассматриваем заемный труд, не так просто.Например, люди со стабильной и предсказуемой контрактной работой могут считать себя наемными работниками. Но налоговые данные проблематичны, потому что легко занижать объем работы. Кац, Крюгер и другие экономисты [24] указывали, что многие работники не знают, как классифицировать себя, и мы, возможно, недооцениваем, какая часть работы в экономике является условной. Кац и Крюгер заметили, что все больше американцев работают по контракту и на условиях неполного рабочего дня, чтобы пополнить более традиционный доход. Действительно, опросы Федеральной резервной системы [25] показывают, что множество гиг-работников выполняют свою работу как дополнение к другой работе.

Удивительно, что относительно небольшое количество людей на самом деле участвует в гиг-экономике не только потому, что это противоречит общепринятому мнению, но и потому, что экономика изменилась структурно, что должно сделать нетрадиционную занятость, а также смену работы более привлекательными. Работа в компаниях стала более единообразной. Все используют одни и те же текстовые редакторы, электронные таблицы и т. д. Производственные работы стали более механизированными, а это означает, что работа стала более похожей, независимо от того, где она выполняется.[26] Ранее, когда каждая фирма использовала разные инструменты или имела особые процессы — скажем, уникальный способ написания документов, сборки автомобилей или внутренней коммуникации, — было преимущество в накоплении специфического для фирмы капитала и в овладении навыками, уникальными для этой фирмы. работа. Но теперь индивидуальный капитал — навыки, уникальные для каждого человека, которые можно передать разным работодателям — стал более ценным.

Сегодня за контрактную и временную работу, особенно за высококвалифицированных работников, обычно платят больше, чем за традиционную занятость, а работники нетрадиционной занятости сообщают о более высоком уровне удовлетворенности и о том, что они предпочитают гибкость.[27]

Опять же, некоторые предполагают, что, несмотря на эти структурные изменения, смена работы теперь с меньшей вероятностью приведет к повышению заработной платы из-за увеличения рыночной власти фирм. [28] Но это объяснение удовлетворяет не больше, чем объяснение замедления роста заработной платы. По-прежнему существует возможность смены работы на местном уровне, где усилилась конкуренция за рабочую силу.

Такие льготы, как медицинское обслуживание, вероятно, делают нетрадиционную занятость и смену работы слишком рискованными для многих людей. Здравоохранение стало более ценной частью компенсации, которая привязывает людей к работе, даже если переход может означать более высокую оплату и лучшее развитие навыков.Американцы стали более неохотно переезжать в поисках лучших возможностей, часто по культурным причинам, когда отъезд от друзей и семьи менее распространен или даже не приветствуется, или потому, что жилье в быстрорастущих городах, как правило, очень дорогое. Чрезмерные лицензионные требования могут затруднить перемещение между штатами или открытие бизнеса, предлагающего услуги. Многие профессии требуют обширной переподготовки или платы за работу в другом штате. Соглашения о неконкуренции [29] стали более распространенными, даже для низкооплачиваемых работников, что делает смену работы или открытие бизнеса более дорогостоящим, поскольку некоторые работники должны выдержать период отсутствия работы или ограничения на открытие бизнеса.Американцы могут быть нетерпимы к изменчивости заработной платы, потому что у них нет адекватной страховки, чтобы справиться с потрясениями заработной платы.

Риск, вознаграждение и динамичная экономика

Для многих американцев стагнация заработной платы является следствием стагнации в их экономической жизни, что приводит к меньшему риску, но и меньшему потенциалу роста. Чтобы разорвать порочный круг застоя, мы призываем людей идти на больший риск — искать новую работу или даже начинать собственный бизнес — чтобы пожинать плоды. Но, возможно, снижение риска ради повышения стабильности — это компромисс, который согласится большинство людей.Поэтому, прежде чем рассматривать, как решить эту проблему с помощью политики, мы должны задать три вопроса.

1. Является ли снижение склонности к риску проблемой, которую нам необходимо решить?

Возможно, стагнация заработной платы является приемлемой платой за большую стабильность, которая имеет значение для работников, предпочитающих более предсказуемый доход. Некоторые экономисты предполагают [30], что фирмы более прибыльны, когда заработная плата стагнирует, потому что существует большая изменчивость прибыли, и фирмы сохраняют потенциал роста, предоставляя своим работникам большую предсказуемость, которую они могут предпочесть.

Снижение риска является признаком прогресса, который приходит благодаря большему богатству и технологиям. Однако, хотя определенность имеет ценность, она также означает меньший рост в будущем, поскольку инновации и готовность идти на риск неразрывно связаны.

Заманчиво хотеть устранить риск из экономики, и устранение издержек, связанных с катастрофическими рисками или крайней бедностью, является похвальной целью. Поскольку более уязвимые работники, как правило, имеют меньше денег и более склонны к потере работы, понятно, что мы хотели бы дать им больше безопасности.Но полное устранение риска — особенно для людей с низким доходом и среднего класса — никогда не должно быть нашей целью. Скорее, мы должны поощрять более рискованные действия.

В прошлом инновации и рост доходов были обусловлены предпринимательством и экспериментированием на всех уровнях дохода. Стагнация из-за отсутствия риска может способствовать недовольству и популизму, потому что люди чувствуют себя застрявшими в экономической инерции, неспособными двигаться вперед, а риск стал исключительно прерогативой элиты. В некотором риске есть достоинство; именно так мы реализуем свой полный потенциал.

2. Обречены ли мы жить в будущем с низкой стагнацией или низким ростом заработной платы?

Стагнация заработной платы — это выбор. Мы создали институты, которые снижают риски и не позволяют работникам использовать потенциал роста. Мы должны восстановить динамизм, который когда-то был центральным элементом экономики США, а не привилегией высокооплачиваемых людей, что требует увеличения риска в жизни рабочих. Наши институты могут быть реформированы для поощрения риска, как это было в прошлом.

Сегодняшняя возможность состоит в том, чтобы устранить господствующие институты, поддерживающие долгосрочную работу с низкой текучестью кадров, и поощрять, а не вытеснять риск.Если некоторые американцы предпочитают стабильность традиционных трудовых отношений, предсказуемую заработную плату и долгосрочную занятость, следует ожидать, что для них продолжится стагнация. Но для других мы можем устранить ограничения, которые мешают им идти на риск, и дать им возможность воспользоваться преимуществами меняющейся экономики, чтобы они могли испытать больший рост заработной платы.

Мы должны желать такой экономики, которая позволяет выбирать между риском и стабильностью и которая не склоняет чашу весов слишком далеко в сторону стабильности.

3. Сделает ли повышенный риск более уязвимыми домохозяйства, которые уже испытывают трудности?

Больше риска может показаться нелогичным решением, особенно для американцев с низким доходом и среднего класса, которые борются и отстают. Но мы можем поощрять более ответственный подход к риску, который дает больше преимуществ и защищает людей от катастрофических недостатков, что потребует пересмотра того, на что направлена ​​наша система социальной защиты. Мы должны защищать людей от рисков, которые пошли не так, как надо, или просто от неудач, сохраняя при этом стимулы к здоровому риску.

Эволюция нашей системы социальной защиты отражает веру в то, что только состоятельные американцы могут позволить себе рисковать. Наша политика в отношении работы (здравоохранение, профсоюзы) и накопления богатства (пенсионные счета, инвестирование дефолтов в государственные планы) побуждает людей со средним и низким доходом к менее рискованным планам, в которых преобладают инвестиции в облигации, что не помогает им. Люди с любым уровнем дохода заслуживают шанса рискнуть и испытать больший рост.

Как отмечалось выше, экономические и технологические изменения упростили и удешевили риск.Найти работу по контракту и концерту стало проще, чем когда-либо, благодаря приложениям, которые подбирают покупателей и продавцов; работа на себя больше не требует высоких начальных затрат или обширной профессиональной сети. Временная и временная работа может быть формой предпринимательства начального уровня, которая позволяет людям экспериментировать и приобретать навыки, пока они работают на более традиционных работах. Многие люди представляют всех предпринимателей богатыми и высокоэффективными — например, основатели технологий Кремниевой долины; но традиционно американцы всех уровней дохода были предпринимателями.Подработка и работа по контракту, которая включает в себя гораздо больше, чем вождение для Uber или доставка для DoorDash, могут послужить отправной точкой для многих будущих предпринимателей.

Переосмысление системы социальной защиты: страхование и гарантии

Многие американцы хотят большей безопасности, но не обязательно нуждаются в большей безопасности. Безопасность обеспечивает одинаковый результат, что бы ни случилось. Безопасность предлагает защиту, если что-то пойдет не так. Мы должны стремиться предлагать больше безопасности, а не безопасности, чтобы каждый чувствовал себя комфортно, идя на больший риск.

Любое новое право должно предлагать страховку или условные выплаты штата вместо гарантии. Вместо этого многие недавние политические предложения, такие как БОД, промышленная политика, направленная на восстановление стабильной производственной работы, расширение прав и возможностей профсоюзов, детские пособия и гарантированные рабочие места, добавит больше государственной защиты с целью полного устранения риска за счет предоставления гарантий. Эти предложения сильно отличаются по своему характеру от предыдущих успешных программ повышения доходов и знаменуют собой сдвиг в нашем мышлении.

Наши существующие права, направленные на повышение заработной платы, например, пособия по безработице или налоговый кредит на заработанный доход (EITC), выплачиваются только в том случае, если происходит событие: работник теряет работу или его доход падает ниже определенной суммы. UBI или гарантия работы будут выплачиваться независимо от состояния экономики или личных обстоятельств. Каждая из этих политик оформлена как форма права. Но они отличаются от традиционных прав, которые направлены на обеспечение некоторой формы страхования.Эти новые льготы являются гарантиями, которые окупаются независимо от состояния мира, что порождает множество проблем.

Гарантия намного дороже страховки, потому что она должна выплачиваться во всех состояниях экономики (спад или бум, потеря работы или повышение зарплаты) и быть доступной для всех людей, независимо от их экономического положения. Гарантии также создают очень разные стимулы. Сторонники БОД утверждают, что наши программы страхования, основанные на доходах, снижают стимулы к работе. Например, чем больше ваш доход, тем меньше ваша субсидия на медицинское страхование.Некоторые программы плохо структурированы и предусматривают высокие предельные налоговые ставки. Но хорошо разработанные программы, такие как EITC, субсидируют доход от работы и поэтапно прекращают работу таким образом, что это не снижает стимула к работе. [31] На самом деле, эти программы поощряют работу. [32]

Гарантии влияют на поведение. Распространенное представление о предложениях UBI и других гарантиях заключается в том, что если вы дадите кому-то прочную основу для дохода, он пойдет на больший риск. [33] Но нет доказательств, подтверждающих эту теорию; [34] на самом деле, люди склонны больше рисковать, когда сталкиваются со страхом потери.[35]

Мы можем видеть свидетельство этой динамики в прошлых политиках, которые предлагали гарантированные рабочие места, такие как Управление прогресса работ во время Великой депрессии, которое препятствовало риску или поиску работы в частном секторе. [36] Напротив, предложение большей страховки увеличивает склонность людей идти на риск, потому что это гарантирует выплату, даже если риск не оправдается. Например, вы можете быть более склонны переехать в новый город и начать новую работу, если знаете, что у вас есть запасной план — скажем, что вы можете вернуться к своей старой работе и образу жизни, если новый план не сработает. из.[37]

Точно так же на финансовых рынках, где риск и вознаграждение являются родным языком, мы знаем, что увеличение безрисковой доходности препятствует риску; т. е. чем выше безрисковая доходность, тем меньший риск должны принять инвесторы для достижения своих целей. Мы видим это на примере политики индивидуального поведения. Производные финансовые инструменты (договоры страхования финансовых активов) также использовались для увеличения риска и создавали больший потенциал роста на финансовых рынках. [38] Результатом стал больший рост — не только в богатых странах, но особенно в развивающихся странах и странах с формирующимся рынком, у которых до распространения финансовых деривативов не было доступа к глобальному капиталу по низким ценам.Обратной стороной более дешевого капитала и большей интеграции был более системный риск и несколько финансовых кризисов. Но кризисы не являются неизбежными при лучшем регулировании. Несомненно, даже в условиях возросшей финансовой нестабильности была огромная польза в том, что многие люди вырвались из бедности и достигли более высокого уровня жизни. Риск — это цена дальнейшего роста и повышения благосостояния.

Страхование может привести к моральному риску или принятию риска, не неся полной стоимости риска, если он пошел не так, как надо. Но любая политика изменит стимулы.Если цель заключается в более безопасном принятии рисков, некоторый моральный риск, особенно для домохозяйств с низким и средним уровнем дохода, которые в настоящее время находятся в стагнации, может быть неплохим. Мы субсидируем их риск, который может быть дешевле и эффективнее для повышения уровня жизни, чем субсидирование определенного уровня дохода.

Страхование дешевле и создает больше стимулов для принятия риска. Эффективно разработанные страховые программы снижают риск при низких затратах благодаря силе диверсификации.Возьмем страхование по безработице: если бы все люди должны были откладывать достаточно средств на своих банковских счетах, чтобы пережить длительный период безработицы, это означало бы, что меньше денег нужно тратить или инвестировать в более производительные активы, которые могли бы способствовать росту экономики. Но если бы все люди вкладывали немного денег в страхование по безработице, им могли бы платить, когда они теряют работу, с меньшими затратами, потому что все вносят свой вклад, но не все теряют работу. Бизнес-модель страховой отрасли зависит от диверсификации, т. е. от того, что многие люди покупают страховку, но не всем она нужна одновременно.Вот почему некоторые формы страхования лучше предоставляются государством. Многие люди, как правило, теряют работу во время рецессии, поэтому частный сектор не может широко предлагать страхование по безработице. Существует также проблема неблагоприятного отбора: страховку могут хотеть только люди, которые могут потерять работу. [39] Правительство может со временем диверсифицироваться, выпустив долговые обязательства [40] и потребовав от всех участия в программе. В таких случаях некоторое государственное страхование является эффективным и способствует росту.[41] Гарантии, которые постоянно платят всем, не имеют возможности диверсификации и неэффективны.

Риск также объясняет, почему стремление к расширению возможностей профсоюзов является ошибочным. Профсоюзы работали, объединяя рабочих всех специальностей вместе. Заработная плата и пособия были довольно одинаковыми, а это означало, что более квалифицированные работники субсидировали низкоквалифицированных рабочих. Когда индивидуальные навыки не были так ценны, стабильность, которую предлагали профсоюзы, означала, что это могло быть ценным и эффективным соглашением. Но сейчас в этом нет смысла, на рынке, где индивидуальные навыки ценятся больше, и стагнация усугубится.

Более гибкая рабочая сила, в которой люди меняют работу и больше перемещаются, а также больше занимаются предпринимательством или подработкой, может повысить заработную плату, подвергая работников большему риску роста. Но это также означает больше недостатков и годы низких доходов. Лучший способ сделать так, чтобы работа оплачивалась, — это не больше гарантий, а больше страховки от потери дохода, чтобы мы могли больше рисковать.

Предоставление большего количества страховок на частных рынках и через государство всеобщего благосостояния

Изменение рынков труда, стагнация заработной платы, растущий дефицит и постоянный характер выплат — все это говорит о том, что лучший подход к повышению заработной платы — это дополнительная страховка от убытков и расширение возможностей работников больше риска.Поскольку экономика продолжает развиваться, этот подход обеспечивает большую гибкость для работников, которые хотят заниматься различными видами традиционной и нетрадиционной занятости.

Гарантированные рабочие места или УБД плохо ориентированы и не соответствуют потребностям новых работников и могут даже сдерживать их, предлагая своего рода гарантии, которые увековечивают стагнацию заработной платы. Вместо этого новая система социальной защиты должна предлагать различные программы для сглаживания падения доходов и предлагать льготы, не привязанные к одному работодателю, в том числе: трудоустройство

  • Усреднение дохода — налоговые ставки, основанные на доходах за три или пять лет, а не только за один год, что сделает доход более стабильным для работников с переменным режимом работы
  • Предоставление временным работникам возможности получать льготы, такие как медицинское обслуживание и отпуска по болезни, которые не привязаны к традиционной занятости
  • Чтобы защитить себя от риска дохода, американцы прибегли к стагнации.Мы можем обеспечить защиту от недостатков другими способами, чтобы американцы могли чувствовать себя более свободно при смене работы, пробе на альтернативные формы работы или создании новых компаний. Вышеупомянутые программы являются более экономичным и действенным способом удовлетворения потребностей новой рабочей силы, чем ориентированная на гарантии политика, которой уделяется больше внимания. Эти программы предоставляют варианты, которые обеспечат более надежное страхование, способное стимулировать более динамичную экономику. Варианты — это всего лишь отправная точка для более творческого мышления о том, как поддержать меняющуюся экономику и разорвать порочный круг стагнации.

    Повышение льгот для временных работников

    Экономика США была построена для людей, которые долгое время работают в одной компании. Мы построили экономику, из-за которой американцам с низким и средним уровнем доходов очень трудно идти на риск, потому что формы страхования, которые действительно защищают их от непредвиденных обстоятельств, часто привязаны к их работе. Медицинское страхование, как правило, предоставляется работодателями в качестве пособия, а страхование по безработице и компенсация работникам привязаны к занятости.Часто можно получить субсидируемое страхование инвалидности и жизни, а также доступ к пенсионным счетам через своего работодателя. Более высокие страховые ставки достигаются за счет диверсификации, поэтому объединение рисков сотрудников вместе является привлекательным предложением для страховой компании.

    Однако американцы, которые не работают по найму, не могут извлечь выгоду из объединения и диверсификации, что увеличивает их страховые тарифы. Но есть способ, с помощью которого наши учреждения могли бы предложить преимущества диверсификации американцам, которые работают не по найму, работают по контракту или заёмщики.

    В идеальном мире мы бы отделили льготы по здоровью от занятости. Один из способов сделать это — исключить вычеты из стоимости медицинского обслуживания, спонсируемого работодателем, и создать условия для конкурентного индивидуального рынка. Тем не менее, вычеты и льготы на рабочем месте чрезвычайно популярны, и массовые изменения в нашей системе здравоохранения, вероятно, политически несостоятельны. Но можно внести небольшие изменения, чтобы помочь работникам, предпочитающим нетрадиционную занятость. Одно из изменений, предложенное Сетом Харрисом и Аланом Крюгером [42], заключается в том, чтобы предложить положения о безопасной гавани для таких платформ, как Uber, Instacart и временных агентств, чтобы они могли объединять своих контингентов вместе и предлагать им возможность покупать различные формы высококачественного страхования, которое обычно доступно только работникам с деньгами до вычета налогов.В настоящее время предложение такого рода льгот было бы риском для платформ, потому что предложение льгот может быть истолковано судами как означающее, что работники, по сути, являются наемными работниками, что потребует от этих компаний не только предлагать эти льготы всем сотрудникам. но понести много сопутствующих расходов. Положение о безопасной гавани даст этим платформам возможность расширить преимущества, не неся при этом потенциальной ответственности.

    Еще одно изменение, предложенное Крисом Поупом [43] из Манхэттенского института, заключается в органическом росте индивидуального рынка, чтобы работники могли иметь жизнеспособный вариант медицинского страхования, независимый от своего работодателя.С 2019 года федеральное правительство разрешило работодателям предоставлять своим сотрудникам средства до уплаты налогов на счет возмещения расходов на медицинское обслуживание, которые они могут использовать для покупки собственной медицинской страховки. Физические лица также могут купить страховку на деньги до вычета налогов. В настоящее время это может быть непривлекательным вариантом, потому что рынок индивидуального страхования имеет тенденцию быть дорогим и предлагать неоднородное покрытие, в основном из-за неблагоприятного отбора — только более больные люди склонны покупать страховку, а купить страховку можно только тогда, когда человек ожидает большие медицинские расходы.

    Поуп заявляет, что мы могли бы добиться менее неблагоприятного отбора (и сделать страхование на индивидуальном рынке более привлекательным), предлагая более низкие взносы здоровым людям и позволяя им продлевать свои полисы каждый год, независимо от того, как меняется их состояние здоровья. Страховые компании могут предлагать скидки на страховые взносы для людей, у которых есть страховка в течение многих лет.

    Отпуск по болезни

    Многие временные работники не имеют права на отпуск по болезни. Если они или их дети больны, они должны пропустить работу и не получить зарплату.Для некоторых из этих работников, даже если они могут позволить себе пропустить несколько дней дохода, нет никакой гарантии, что они не потеряют работу из-за пропуска нескольких дней.

    Больничный может быть профинансирован за счет краткосрочного страхования. Рабочие на платформах могут объединять часть своей заработной платы в фонд, который будет выплачивать заранее установленную долю среднего недельного дохода в дни, когда они больны. Как и в случае с отпуском по болезни для сотрудников, количество дней болезни может быть ограничено. Например, у водителей Uber, которые обычно ездят 30 или более часов в неделю, может быть вычтена часть их заработной платы.Если водитель или член семьи болен, платформа будет выплачивать сотруднику 75% его среднего недельного дохода, скажем, до пяти дней в году.

    Пособия по отпуску по болезни могут быть предоставлены платформой или временной фирмой. Неблагоприятный отбор может быть проблемой, поэтому участие в данной фирме должно быть обязательным. Однако платформы могут выбирать, предлагать ли это преимущество, а работники могут выбирать платформы, которые предлагают желаемые преимущества.

    Страхование заработной платы

    Страхование по безработице, основа нашей нынешней системы социальной защиты, предназначено для работников, состоящих в традиционных трудовых отношениях, но плохо соответствует требованиям нашей меняющейся рабочей силы.Мы должны пересмотреть нашу систему защиты труда, чтобы дополнить, а не препятствовать экономическому динамизму. Хорошей отправной точкой была бы политика, защищающая работников от снижения заработной платы. Предоставление работникам с низким и средним доходом возможности идти на больший риск потребует предоставления им большей страховки, чтобы они могли лучше справляться с потрясениями своего дохода — возможно, в форме страхования заработной платы.

    Экономисты жизненного цикла рассматривают пожизненную заработную плату как актив, называемый «человеческим капиталом». Молодые люди богаты человеческим капиталом и беднее финансовыми активами, потому что впереди у них вся жизнь.У пожилых людей мало человеческого капитала, но больше финансовых активов. Пожизненный доход имеет те же характеристики, что и финансовые активы, в том смысле, что его стоимость иногда подвержена шокам, и, в зависимости от отрасли, шоки даже коррелируют с финансовыми рынками.

    Доход обычно растет со временем, резко увеличиваясь в возрасте от 20 до 30 лет и немного выравниваясь к 50 годам. Наклон и выравнивание, как правило, зависят от образования, отрасли и пола. Как отмечалось выше, начальные доходы стали ниже, а кривая роста заработной платы стала менее крутой, особенно для необразованных мужчин.Но для большинства людей заработная плата является растущим активом, который растет быстрее, если кто-то вкладывает средства в повышение уровня образования.

    Как и любой актив, доход подвержен потрясениям — постоянным и временным. Постоянный шок заработной платы переводит рост заработной платы работника на более высокую или более низкую траекторию до конца его карьеры. Примером перманентного шока заработной платы может быть потеря работы из-за торговли или технологий. Если работа больше не существует, работнику придется пойти на сокращение заработной платы на своей следующей работе, потому что ему придется осваивать новые навыки.Или это может быть крупная смена работы или продвижение по службе, что будет означать более высокую заработную плату до конца карьеры работника.

    Кратковременные потрясения не оказывают большого влияния на заработную плату в следующем году или в любое время в будущем. Шок может быть годовой премией или комиссией, или любой разовой неожиданной удачей. Например, если вы ездите в компании по прокату автомобилей, пандемия станет временным негативным шоком для заработной платы. Это будет год низкой заработной платы, но она, вероятно, восстановится в ближайшие год или два. Люди, работающие за комиссионные или над премиальной структурой, как правило, испытывают более кратковременные скачки доходов, но если больше людей работают по контракту, их число может расти.

    Страхование может снизить издержки, связанные с потрясениями доходов, для работников, которые хотели бы участвовать в более динамичной экономике. Они с меньшей вероятностью столкнутся с постоянными потрясениями в области заработной платы, поскольку их снижение или повышение заработной платы, как правило, носят более временный характер.

    Страхование временного дохода от шока

    Доход может упасть из-за чего-то идиосинкразического (например, потребности в здоровье или уходе) или системного (например, спада, который снижает спрос на большинство услуг в экономике). По мере того, как экономика переходит к нетрадиционным трудовым отношениям, в том числе большему количеству подработок и работы по контракту, а также к другим формам мелкой самозанятости, страхование по безработице больше не будет адекватным в случае системного экономического шока.В таких ситуациях многие фирмы скорее уволят работников, чем урежут им зарплату. Но условная работа более гибкая. Рабочий не обязательно теряет работу — он просто получает меньше работы. Поскольку заработная плата не достигает нуля, работник может не иметь права на страхование по безработице (хотя в некоторых штатах при определенных условиях существуют пособия по частичной безработице). Во время пандемии были приняты меры в связи с падением заработной платы, а среди безработных были и гиг-работники. Будут ли изменения постоянными, зависит от штата.

    Вместо традиционного страхования от безработицы гиговые, самозанятые и временные работники нуждаются в страховании от временного падения заработной платы, которое может быть вызвано идиосинкразическими потрясениями (уникальными для работника) или потрясениями в масштабах всей экономики (такими как рецессия).

    Временное страхование заработной платы может работать несколькими способами. Например, если доход упадет более чем на 10%, работник может подать заявку на получение субсидии в размере 50% его потерянной заработной платы, которая будет действовать до тех пор, пока его доход не восстановится, или в течение фиксированного периода времени, в зависимости от того, что было короче.Пострадавший работник должен будет документально подтвердить, что падение дохода произошло из-за потрясения, скажем, потребности в уходе, проблемы со здоровьем или экономического кризиса в его сообществе. Участие в программе, как и в случае страхования по безработице, потребует уплаты страховых взносов, взимаемых с заработной платы работника.

    Страхование может быть частной или государственной программой. Поскольку потрясения часто являются своеобразными для работника, частный сектор может предложить страховку. Более системные потрясения, такие как рецессия, снижающая спрос, или глобальная пандемия, могут быть более сложными.

    Однако события уровня пандемии случаются крайне редко и, скорее всего, будут вызваны вмешательством правительства. Таким образом, временное страхование заработной платы может быть предложено частной страховой компанией или работодателем в качестве пособия на рабочем месте. Правительство могло бы предложить те же самые безопасные условия для работодателей, которые предлагают медицинское страхование. Это могло бы стимулировать участие, позволяя работникам выплачивать страховые взносы деньгами до вычета налогов и регулируя деятельность страховых компаний, чтобы гарантировать, что у них достаточно активов для снижения риска контрагента.Страхование заработной платы было бы лучше, чем сберегательные счета, потому что страхование предлагает возможности для диверсификации, что является более эффективным и позволяет работникам получить больше страхового покрытия за меньшие деньги.

    Моральный риск и неблагоприятный отбор

    Страхование может привести к моральному риску. Страхование риска временного дохода также сталкивается с возможностью злоупотреблений, которые можно смягчить, ограничив время выплаты страховки или установив ограничение на пожизненные выплаты. Требования о выплатах также должны требовать доказательств по причинам, по которым доход упал.Как указывалось ранее, если небольшое количество морального риска побуждает к большему риску, это не обязательно является негативным моментом.

    Неблагоприятный отбор вызывает большую озабоченность. Если работники не обязаны платить страховые взносы, вполне вероятно, что только люди, которые часто нуждаются в страховании, будут готовы платить за нее. Таким образом, страхование заработной платы может быть экономически нецелесообразным, если участие не является обязательным. Однако, как и в случае с отпуском по болезни, отдельные платформы могут решить предложить страховку и потребовать участия всех тех, кто работает 30 или более часов в неделю.Платформа может удерживать премии, выплаченные страховой компании. Участие в программе было бы обязательным для фирмы, которая ее предлагает, но не все фирмы должны были бы ее предлагать, и работники могли бы решать, на какую фирму им работать, в зависимости от их предпочтений в отношении риска. Это может уменьшить неблагоприятный отбор, поскольку фирма, нуждающаяся в страховании, может предложить льготы, привлекающие более широкий круг работников.

    Усреднение дохода

    По мере того, как мы отходим от традиционной модели занятости, все больше работников будут иметь более переменный доход из года в год.В настоящее время налоговые счета основаны на доходах за один год, что может наказывать людей, чей доход высок в одном году и низок в следующем. Например, предположим, что вы работаете подрядчиком и заработали 50 000 долларов в 2020 году; ваша максимальная предельная ставка федерального налога (не включая налог на самозанятость) составит 22%. Если в 2021 году вы заработаете 90 000 долларов, ваша максимальная предельная ставка увеличится до 24%. Но если бы вы зарабатывали по 70 000 долларов в каждый из этих двух лет, ваша максимальная предельная ставка за оба года составила бы 22%.

    Текущий налоговый кодекс может налагать штрафы на переменный доход.Чтобы решить эту проблему, положение налогового кодекса 1964–1986 годов позволяло американцам платить налог по ставке, основанной на среднем их доходе за последние пять лет. От этого положения отказались после налоговой реформы 1986 года [44], в основном для упрощения налогового кодекса. Устранение лазеек и расширение базы было главной и благородной целью реформы. Положение было регрессивным: из 6,1 миллиона налоговых декларантов [45], которые воспользовались им в 1981 году, большинство были более высокооплачиваемыми, [46] вероятно, из-за требований к минимальному доходу для получения права.Правило было довольно сложным и включало расчет среднего базового дохода за пять лет, а налоговые обязательства основывались на дополнительном доходе каждого года. У тех, кто зарабатывал больше, был больший стимул, а также ресурсы для использования правила.

    Сегодня все может быть по-другому. Налоговое программное обеспечение означает, что американцы с более низкими доходами могут воспользоваться программой, и ее можно восстановить без минимального дохода, что может обеспечить большую стабильность дохода и побудить заемных работников зарабатывать больше в более прибыльные годы за счет снижения предельных налоговых ставок.Если экономика гиговых или временных работников продолжит расти, больше людей с низким и средним доходом могут воспользоваться этим положением.


    По мере восстановления экономики после пандемии можно ожидать ускорения экономических тенденций. Существующая модель традиционной занятости, возникшая в послевоенный период, может больше не иметь смысла в нашей современной высокотехнологичной экономике. Около 200 лет назад зависимость от одного работодателя как основного средства снижения риска казалась многим людям такой же ненадежной и неестественной, как и работа по совместительству или временная работа.Но идеальные трудовые отношения меняются вместе с экономикой. Стагнация заработной платы и снижение изменчивости заработной платы могут быть симптомами меняющейся экономики, которая больше не устраивает многих современных работников и лишает их возможности рисковать и повышать потенциал.

    Мы можем восстановить динамизм и защитить работников от трудностей, создав нашу современную систему социальной защиты, которая требует расширения страхования — эффективного и действенного способа поощрения принятия рисков. Вместо этого мы рискуем удвоить то, что не работает, проводя новую политику, предлагающую гарантии, или подталкивая работников к старой модели, которая их больше не устраивает.Эта политика только усилит стагнацию за счет дальнейшего устранения риска.

    Улучшенная система безопасности будет способствовать более динамичным рабочим отношениям, сопряженным с большим риском, но также и с возможностью получения большего вознаграждения. Но эти отношения требуют различных форм страхования, чтобы работники, выбравшие более рискованный путь, имели некоторую защиту и чувствовали себя способными полностью реализовать свой потенциал — более эффективный и, в конечном счете, полезный способ сделать работу оплачиваемой.

    Концевые сноски

    См. Концевые сноски в PDF

    Об авторе

    Эллисон Шрагер  — старший научный сотрудник Манхэттенского института и редактор журнала City Journal  , где ее исследования сосредоточены на государственных финансах, пенсиях, налоговой политике, рынках труда и денежно-кредитной политике.

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.